Потом пастырь привел паству. В лице господина Смирнова. И удалился, закрыв дверь на ключ, между прочим.

Гражданин походил на министерского работника среднего звена. Если я верно представляю этот гнидный отряд захребетников. Был сутуло-нервозен, подобострастнен и робок. В застиранном халатике и шлепанцах на босу ногу. Уж лучше удавиться, чем шаркать в этих говноходах.

Никогда не беседовал с психопатами, вот в чем проблема. Пытать о здоровье — глупо? Говорить о погоде? Чекалдыкнутому все одно, что там, за окном — туман или засуха. Живет в своем параллельном мире и только Творец знает, какие «там» атмосферные осадки.

Пациент аккуратно сел на кушетку, стыдливо спрятал под неё ноги в шлепанцах, кисло-сладко улыбнулся и проговорил всецело здраво:

— Хорошая погода, неправда ли?

— М-да, — лишь это и вымолвил я.

— Солнышко блестит, травка зеленеет… — оглянулся на дверь, точно заговорщик. — Они думают, я болен… гриппом. Глупцы! Все говорят нет правды на земле. Но правды нет — и выше. Для меня. Так это ясно, как простая гамма!

— М-да, — промычал я опять.

Потерял дар речи? Теперь понимаю, почему Паша молчит, как водолаз в океане.

А не лепит ли больной горбатого? Я внимательнее всмотрелся в изнеможенный лик счетовода. Черт его знает, что там скрывается за лобной костью?

— А вы по какому вопросу, товарищ? Ко мне? Кредитов нет и не будет, это я заявляю ответственно, — и снова беспокойно оглянулся на проклятую дверь. — Тсс! Здесь стены имеют уши. Вот такие, — показал круговым движением. И шепотом. — Вы от кого-с?

— От Литвинова, — брякнул я.

— Да? Не знаю такого. Сальери знаю, Моцарта…

— А Сильву?

— Сильва — это собачка?

— Да, — ответил я. — Болонка.

— У Литвинова?

— Кажется.

— Нет, не знаю, — покачал головой. — Сальери знаю, Моцарта…

— А Целкача?

— Целкач-Целкач, — задумался. — Это кто? Кто ломает попки болонкам Сильвам?

— В каком-то смысле, — скрипнул я челюстью. Как бы самому не спятить от такой беседы.

— К сожалению, — развел руками. — К сожалению, не могу выделить кредит, но… — в очередной раз оглянулся на дверь; сделал характерный жест пальцами, точно посыпал суп солью. — Можно же договориться, свои люди. Хотя Иных уж нет, а те далече, Как Сади некогда сказал. Вы понимаете о чем я?

— Да, — горячился. — Я готов.

— Миллион долларов. И наличными.

— Могу только чеком.

— Чеком? — всем видом выказал неудовольствие. Покосился на всю ту же дверь. — Хорошо. В таких условиях… давайте чек!

Не знаю, как поступил бы Литвинов с Целкачом и болонкой Сильвой в подобном тяжелом случае, однако действовал интуитивно, как шахтер, погребенный лавой и пытающийся сам выбраться на-гора.

Хапнув с профессорского стола бланк рецепта, я нарисовал на нем 1 000 000 $, подписался «Сальери-Моцарт» и передал «чек» взяточнику. Несколько прихфуев, признаться-ца-ца-ца!

Мой новый друг тщательно посчитал нули, с облегчением вздохнул и, сложив рецепт, тиснул себе в рот. И принялся жевать м и л л и о н д о л л а р о в.

— Можно водички? — обходительно попросил.