— А когда были легкие?

— Алекс! Я вот удивляюсь. К тебе все говно притягивается, как магнитом.

— Это как? — обиделся я.

— Все вокруг тебя взрывается, кровь бурлит, стрельба-пальба, трупы штабелями, а у меня? Тишь да благодать. Как это понимать?

— Я — практик, ты, Вольдемар, теоретик, — ответил я. — Можем поменяться местами.

— Э-э-э нет, разве что на лавочке, — хмыкнул штабист.

И вправду пересел, опасаясь за костюмчик. Поскольку бомбометание пометом на его стороне шло куда интенсивнее, чем на моей.

— И что за проблемы? — сдвинулся я на генеральское место.

— Надеюсь, тебе известно сложное международное положение…

— Вольдемар, будь проще.

— НАТО прет на восток, так?

— Так.

— Ему нужно дать по сусалам, так?

— Так.

— А наши политикашки-какакши собственной тени боятся, так?

— Да, так-так! — не выдержал я. — И что?

— Ничего, — генерал неопределенно махнул в сторону. — Есть одна проблема, но ею другие занимаются. Если не сложится, тогда — пожалуйста.

— Надыбить оружие нового поколения? — предположил я. — Всегда готов.

— Алекс, рано пока об этом, — взглянул на свои часы. — О! Мне пора.

— Хорошие ходики, — заметил я. — «Командирские».

— Подарок, — и начал движение к подъему высокопоставленного тела.

— И все? — удивился. — И надо было будить меня в шесть утра?

— Нет, не все, — снова сел на лавочку. — Ты держи своих в ежовых рукавицах.

— Что такое?

— Вчера Резо пристроил скандал в зале Чайковского. Нехорошо. Мешал проводить мероприятие. Рояль треснул. Общественность считает, что это происки шовинистов-националистов. У нас что, Хулио меломан?

— Да, — признался я. — На балалайке играет. И лютне.

— Лютне?

Птичье бомбометание завершилось точным попаданием. На плечо генерала Орехова, который сидел на моем прежнем месте.

Мой боевой товарищ выматерился. От мата все птахи передохли, а телохранители приблизились. Плохо работали чекисты, плохо. Не защитили Тело от бомбовых напалмовых зарядов. А если бы бегемоты летали?

— Как чувствовал, еп`вашу мать! — пригрозил генерал присмиревшим птичкам. — Бывай. И хватит самодеятельности.

И удалился в чувствах расстроенных на новый квадрат, где свободных пичуг уже вывели как класс. По причине говняшек едких, точно серная кислота.

А нечего искать теплое местечко под солнцем. Все подобные метания заканчиваются вот таким вот исходом. Печальным — иногда летальным.

… Первым, кого я встретил по возвращению в Комитет, не считая секьюрити, была Марья Петровна. Ей я решил воздвигнуть памятник нерукотворный при жизни. А лучше премию за ударный социалистический труд. В размере месячного оклада генерального директора фирмы. О чем я и попросил господина Свечкина. И он без вопросов подмахнул приказ.

Я поинтересовался у оператора сортиров: Петюня не обижает?

— Что ты, сыночек, шелковый. Не пьеть. Дюже поменялся. И чегось это с ним, вот удивляюсь?

— Решил начать новую жизнь?

— Грит, поеду на земельку, на дедовскую. Земелька, грит, тянет, а руки золотые…

— Ну и слава Богу.

— Ужо и я с ним, — вздохнула старушка.