Что может случиться за эти минутки? Триста секунд — и все, новый светлый, без трупов день. И только я потянулся от этой приятной мысли, как джип подпрыгнул, как горный баран, и заюзил по угольному асфальту, норовя завалиться в бездонный и мрачный кювет. И лишь мастерство аса наших отечественных дорог…

— Что такое?! — заорал я. — Этот еп`ный день закончится когда-ни-будь или нет?!

— Кажись, колесо пробило, — выпрыгнул в ночь ас. — Точно! Что за дела? Сейчас запаску…

И тут я, каюсь, выматерился в полный голос, тоже выпрыгнув в ночное немое и огромное пространство.

Я орал, как полоумный, на тридцать седьмом километре скоростного хавбея. Я посылал такие исступленные проклятия к звездной сыпи, что в своих смрадных столичных комнатушках-клетушках вскинулись с испугу все литераторы-землепашцы, радетели за чистоту словесности; заколдобились они малость от страстного вопля, перекрестились: свят-блядь-свят, а затем ухнули в свои лицемерно-лживые и завистливые организмы по стакан`у теплой водочки, занюхали сивуху никогда нестиранным носком, да и отдалились в беспокойный мечтательный сон, где они все гениальною толпою изгоняют из своего литературного хлева какого-нибудь наглого и свободного матерщиника…

Вот такая вот странная картинка из жизни литературных марак нарисовалась перед моими воспаленными от ора очами. Черт-те что! Причудится же такая гадость! Тьфу!..

— Ты чего, Алекс? — голос Никитушки привел меня в чувство. — Никого же нет?

— Ты есть, — буркнул я.

— И чего?

— Ни-че-го!

— Так поехали или как? — не понимал моих сложных чувств.

Я прыгнул в джип и увидел, как стрелки на циферблате переползли «12», и кое-что сказал по этому поводу, и так, что несчастные радетели чистоты рядов своих и словестности вновь вскинулись в потливом страхе…

Пожав плечами, мой друг утопил ножищей акселератор, и мы продолжили свой бреющий полет над ночной, утомленной от всевозможных мелкотравчатых (и не только) придурков, великой и вечной страной.

На следующий день все отдыхали. И убийцы. И баба Маня. И наша группа. Затянутое сырыми и низкими облаками небо угрожало дождем. Он накрапывал прекращался.

Пасмурное состояния, когда ни войны, ни мира. По всей вероятности, за прошедший понедельник все проблемы были решены истребляющей стороной.

Кто же это мог быть? Столь кровожадный и жестокий? Кто у нас такой неряшливый укладчик трупов?

Не стрелки ли это генерала в отставке Бобока, являющегося по совместительству главным охранником в Рост-банке? А может, ГРУшники с некто Масловым? Не знаю. Слишком уверенная и наглая работа. Если все это, можно назвать работой. Кто-то имеет хорошую «крышу», выражаясь современным слогом. По-моему, трудягам по разделке трупов отпущены все грехи и выдан рулон индульгенции. Кем?

Возникает впечатление, что Некто очень хорошо осведомлен о наших оперативных действиях. И желаниях. И даже знает, что мы в этой история публика случайная. Иначе?..

Подозрительно все это. Должна быть разгадка. Не такие шарады мы ломали. И ребусы. Если уж мне удалось выцарапать вексель. Из полоумных извилин господина Смирнова. Кстати, где вексель? В сейфе. Под пачкой сахара. О его существовании никто не знает. Даже я забываю об этой банковской затирке. И что же? Ровным счетом ничего.

Вот именно, ничего. Ничего не происходит. Не люблю я подобного затишья — жди дождя. И порой свинцового.

Одним словом, весь день прошел в мелкой суете и размышлениях о смысле жизни. Что делать? И кто виноват?

Ближе к вечеру проявился капитан Коваль. По телефону. И я подтвердил свое желание увидеть дорогих сыскарей. Шашлык — ваш, пошутил я, горькая наша.