— Ага, — отсалютовал им, уходящим по аллеи в обнимку. С виляющими кожаными попками, куда бы не мешало вклинить по тротиловой шашечке. В профилактических целях.

Не знаю. Может, ты, дружочек, катастрофически постарел и не понимаешь современного мира? Например, совершенно непонятно, зачем вставлять себе в ноздри, веки, языки, пупки, соски, гениталии сережки из медицинской стали? Или туда же стержень. Или шарик.

Не понимаю. А если это есть примитивная попытка, как у папуасов, не быть как все. С кольцом в шнобеле ты скандалист, а без — никто. Никто — что может быть страшнее? Трудно без кольца в яйце, понимаю, но жить можно и без. Уверяю вас, дети мои.

По личной сотке я узнал, что Комитет трудится в нормальном режиме. Меня никто не искал. И никаких бомб не наблюдается — пока.

Эх, хор-р-рошо, потянулся на лавочке. Неужели ещё можно вот так посидеть и не спешить. Никуда. Под лучами нашего вечного термоядерного светила. А не стащить ли мне шкеры — позагораю срамным местечком. Почему бы и нет? Одним можно, а другим нельзя? Нельзя.

В том-то и дело: подыхая, мы не переползем зыбкой границы. Не переползем. Почему? Там, за пограничным столбом, ждет нас парадиз. С кипарисами. И жареным бананом. А все равно не поползем. Мешает воспитание становиться в лечебную позу Трендэленбурга, самую подходящую для достижения вожделенных целей.

Через пяток минут я притомился. От безделья. Утверждают, что акула гибнет, прекратив движение. Конечно, я — не акула, и мы — не в океане… И тем не менее мне тоже надо двигаться. Чтобы жить. Вопрос — куда?

Почему бы не проведать охотника Матушкина? Как мне известно, живет он близ памятника Гоголю, который стоит и который от Советского правительства.

Через полчаса неторопливой прогулки по бульварам я любовался гранитным произведением монументального искусства. Николай Васильевич с немой грустью взирал на арбатскую сутолоку: скучно жить на свете, господа!

Гражданин Матушкин обитал в старом и полуразрушенном доме, ремонтирующемся со времен создания «Старосветских помещиков.» Я поднялся по заляпанной краской лестнице на этаж — дверь коммунальной квартиры встречала дюжиной кнопок звонков.

Великое братство коммуны! Что может быть безобразнее общества, сбитого на квадратные метры суровыми обстоятельствами. Какие только типы не встречаются. Лишь великий Гоголь способен обрисовать эти удивительные фигуры, порожденные в костедробилке конца ХХ века.

Как-то Никитушка рассказал презабавную и страшненькую историю. Случилось она давно, когда Никитин служил ещё лейтенантиком КГБ. Все произошло в день похорон Илиьча Второго. Точнее, уже после того, как кремлевская кладбищенская бригада за долгим отсутствием натуральной работы утеряла навык — и гроб с вельможным усопшим, выскользнув их холеных лап, с гулким ударом на всю страну саданулся об ухоженное дно могильной ямы. Помнится, зарыдали от испуга близкие и скрипки. А могильщики торопливо начали заталкивать глину в могилу.

Так вот — те, кто возвращался с печальных торжеств, был отвлечен от горьких дум о будущем страны. В одном из дореволюционных домов с мортирным хлопком вышибло крестовидную оконную раму. Как затычка, вспоминали свидетели. Из многометрового свища домостроения вырвался странный чудовищный зверь. Как змей, утверждали свидетели. Гонимый порывами ветра и оставляя за собой широкий шлейф, он устремился в стратосферу. Это было так страшно, что я преждевременно родила, жаловалась одна из свидетельниц. Уткнувшись в плотные облака, загадочное явление природы распалось на составные. Как грязный снег, утверждали свидетели. Нет, это был не снег — с неба опадала бумажная требуха. Точнее, какая-то загадочная макулатурная смесь, нарезанная полосками, похожая на вермишель.

Участковый Блинов и лейтенант Никитин вместе с коллективом понятых решили проверить источник загрязнения окружающей среды.