Никто не открывал дверь подозреваемой коммунальной квартиры. Пришлось вышибить к чертовой матери. Огромная квартира была пуста. Все жители ушли на площади и улицы, чтобы поддержать срану, как любил выражаться покойный, в трудную для неё минуту. Только одна каморка была подозрительно заперта. Взломали дверь. На общую беду. Бумажная масса обрушилась на незваных гостей, смяла их ряды, поволокла по коридору, на кухню, на лестничные марши. Исполнительные пожарные принялись бороться со стихией — водная целеустремленная сила остановила врага. Я чуть не погиб, жаловался один из нерасторопных свидетелей, поначалу от бумаги, а затем от воды — это черт знает что!

Героическому участковому Блинову и лейтенанту Никитину удалось-таки проникнуть в клетушку 3 х 4. Бродя по колено в вязкой жиже, им удалось приметить в углу неприхотливое движение. Было выхвачено табельное оружие; к сожалению, оно не понадобилось. Из жижы был извлечен замористый остов одряхлевшего существа. Вроде как старик. Который, если судить по возрасту, выходил вместе с декабристами на Сенатскую площадь. За доброго Царя-батюшку и мать его Конституцию.

Впрочем, как выяснилось в последствии, старикан был из вредных троцкистов. Многократно осужденный, он постоянно отправлялся на Соловки для трудового перевоспитания. Каким-то удивительным образом выжил и даже получил от раскаявшейся Советской власти хоромы с видом на проспект, по которому тёк бесконечный стальной поток транспорта, доказывающий преимущества социалистического образа жизни. И человеколюбивого строя.

Пенсия у троцкиста вышла слезная, и вместо того, чтобы калорийно на неё питаться, он от вредности своей каждый день покупал газеты. С постановлениями партии и правительства. И втихомолку нарезал их вермишелью. И такое безобразие длилось не год, не два и даже не три, а без малого тридцать лет. Изо дня в день. Изо дня в день. По газетке. А ещё утверждали, что у Кремля не было оппонентов. Были. Ох, ещё как были.

И весь этот демарш проходил под боком у соседей, считающим дедка тронутым на средствах массовой информации. Вот что значит не проявлять достаточной бдительность. А в результате — провокационный выброс на головы горожан. Утешает лишь то, что случилась троцкистская акция после, а не до.

Представить страшно, как бы выглядел гроб с выдающимся строителем коммунизма в газетных ошметках?

Короче говоря, участкового Блинова наградили медалью «За спасение утопающего», а Никитина разжаловали до сержанта. После того случая мой друг к коммуналкам стал относиться со всей ответственностью. И советовал мне тоже не терять бдительности в их закоптелых страстями стенах.

Усилив бдительность, я утопил все хреновинки звонков, чтобы никого не обижать. Перезвон затеялся в коммуне, как на Всенощную.

Как говорится, с праздником Господнем, дорогие товарищи.

Переполох был вызван большой, это правда. Народонаселение решило пожар и надо выносить самое дорогое. Телевизоры. По которым крутили очередную мыльную оперу, где всех героев несло словесным поносом.

Когда все поняли, что пожар отменяется, поспешили вернуться в параллельную действительность и свои конуры, а я остался с самой боевой бабусей, похожей на Красную Шапочку. В сто своих красношапочных годиков.

— Так Матушкина нетуть, сынок, — прошамкала КШ. — На охоте, однако.

— А я из Охотнадзора, однако… — сокрушенно вздохнул я. — Как же так? Штраф должён принять. Не того лося пришиб.

— Сенька малохольный, — отмахнулась КШ. — Он могет.

— А где его хоромы-то?

— Да, туточки, родненькай, — бабулька пачапала к одной из дверей. Заходь, открыто. Сенька на недельу, а пташек кормить надоть.

Я не отказался от приглашения. Переступил порог — и оказался в холостяцкой берлоге.