— Нет, — пошкрябал затылок Алеша от такой крутизны. — Пока «Minesweeper» ломает.

— Он слаб на передок, — цыкнула. — В последнюю секунду вязнет. Не лучше ли перекачать все файлы в прессингхресингфак`ю?

— А не в трессингхресингстар?

Я понял: проще удалиться — мне. В реальный мир. Вместе с молотком.

Я добился основного — один хакер хорошо, а перед двумя Система треснет, как орех. И мы вырвем из компьютерного мозга нужную информацию. И тогда враг наш обретет реальные очертания. Быть может. И разящий удар по нему будет беспощаден и необратим. Как удар каменного молотка. По черепу соплеменника. Много миллионов лет до нашей эры.

С легким сердцем я пришел в свой кабинетик. Включил электрический шипун. Можно и чаёк погонять с рафинадом.

Черт с ними — проблемами. Все завязалось в такой гордиев узел, что сама мысль об этом вызывает изжогу и желание отрыть колдовской меч и разрубить многие вопросы в мелкую вермишель.

Заварив чефирь, плюхнулся в кресло — в квадрат окна заглядывала улица, как человек. С небесными веждами, березовыми кудрями и детскими напевами. И почему я не пиит? Накропал бы что-нибудь бессмертное, вляпавшись в историю. Примерно такое: Чу! Слышите? Песня о небе в лунках с ангелами-рыбками, ждущим клева душ…

И только в моих умиротворенных мозгах проявилась эта странная строчка — телефонный сигнал. Как удар пяткой по лбу. От такого наглого вторжения в поэтический Мiръ я обварился кипятком. Мама родная! Что же это такое? Имею право я на личную жизнь или уже не имею? Но трубку цапнул. Выслушал уведомление. Молча. Я не говорить ни слова, и меня спросили, слышу ли я?

— Да, — ответил я, — все слышу.

Когда закончил разговор, обратил внимание на руку. В ней я зажимал алюминиевую солдатскую кружку. Я не чувствовал боли, хотя чай был заварен революционным кипяточком.

Потом боль пришла. От неё и собственного бессилия я влепил алюминиевую мину в стену.

Песня о небе в лунках с ангелами-рыбками, ждущих клева душ…

Ну-ну. Твоя первая и последняя строчка, Алекс, сказал я себе.

Первая и последняя. Следующая появится лишь после того, как ты, романтик, прихватишь за горло всю мерзость этого умалишенного мира — всех тех, кто объявил войну.

Она тлела, эта война. Необъявленная война. Как костер. Теперь она объявлена. В этом просчет врагов моих. Они уверены в победе.

Они заблуждаются, суки. Я их сделаю. Сделаю. И даже смерть моя меня не остановит — даже смерть.

У беседке, летней и воздушной, сидела девушка. Она сидела в шезлонге. Удобно отдыхать в подобном плетенном сооружении — британцы мастаки в вопросах комфорта. Казалось, Фору разморило на солнышке и она прикорнула, поникнув головой, как это делает младенец на материнском плече. И только червоточинка в точке «третьего глаза»…

Радовало лишь то, что она не почувствовала перехода из Этого, проклятого мира, в Тот, нам неведомый. В этом смысле, снайпер оказался гуманен. Хотя более бессмысленного убийства придумать было трудно.

Зачем уничтожать красивое растение? Чтобы доказать свое всесилие. Или это предупреждение. Скорее всего это так: предупредить. Но меня ли? Не господина Свечкина? Чтобы был сговорчивее в решении экономических вопросов. Не уверен. Он слишком мало действует на оружейном фронте. Впрочем, давление таки существует — статейка, мыльная бомба, а после — трупы, трупы, трупы. Много трупов на один квадратный метр полезной площади кладбища.

Возможно, наше движение верное. Иначе трудно объяснить причину возникновения этих серийных покойников. И враг наш рядом. Я чувствую его дыхание, взгляд, ухмылку.

Демонстрация силы никому не шла на пользу.