|
Опыт постановки «Гусарской баллады» говорил о том, что кино на исторические темы получается у режиссера не хуже, чем на современные. Образ гусара как одного из ключевых героев явно тоже был навеян пьесой Александра Гладкова: корнет Плетнев — явный наследник поручика Ржевского. Прочих персонажей, как признавался потом сам Рязанов, они с Гориным позаимствовали из дореволюционных русских водевилей: провинциальный актер-трагик и его дочка-инженю, облеченный властью подлый злодей и его пронырливый слуга, прямодушный героический полковник и изворотливый комический старик… Почти все основные роли, кроме двух молодых героев, писались в расчете на конкретных артистов — Олега Басилашвили, Георгия Буркова, Валентина Гафта, Зиновия Гердта, которые и сыграли в картине.
Сценарий, озаглавленный строчкой из старинного романса, был написан Гориным и Рязановым в течение лета и осени 1978 года. Соавторство, как и в случае произведений Брагинского-Рязанова, было полностью равноправным. И все же типично горинские места вычленяются из сценария довольно легко. Рука мастера парадоксов и ударных неожиданных реплик, коими Горин обычно заканчивает диалог, чувствуется, например, в сцене, где штабс-капитан Третьего отделения Мерзляев допрашивает продавца попугаев, высказывающих крамольные мысли: «— Фью-ить!.. Фью-ить! — присвистнул Мерзляев. Первый попугай немедленно захлопал крыльями и отозвался: „Царь дурак!“ Второй подхватил: „Царь дурак!“ Тут же включился третий: „Царь дурак!“ Четвертый попугай пришел от этих криков в дикое возбуждение, заметался по клетке и заорал громче остальных: „Дурак! Дурак!“ — и неожиданно добавил: „Долой царя!“ — Не виноват! — взмолился хозяин лавки. — Господин офицер, не учил я их этому… Ей-богу! — Сами, что ль, додумались? — иронизировал Мерзляев. — Я ж объяснял, ваша милость, — я купил одну птицу на рынке… — У кого? — У мужика какого-то. С большой бородой. А этот попугай и научил всех остальных. — Где ж зачинщик? — поинтересовался Мерзляев. — Мужик, что ль? — Попугай… — Улетел как назло. — Бежал, значит, — усмехнулся Мерзляев. — Ну хорошо. Допустим, первый научил второго, второй — третьего… Я еще могу понять. Но вот этот-то мерзавец, — он ткнул пальцем в клетку с четвертым попугаем, — он же не просто повторяет — он выводы делает!» Вот еще несколько фрагментов из сценария «О бедном гусаре…», подобных которым немало в самых знаменитых единоличных творениях Горина, прекрасно экранизированных Марком Захаровым, — «Том самом Мюнхгаузене» и «Формуле любви». «— Как это я в него стрелой не попал? — вздохнул Бубенцов. — Попал бы — и ничего бы не было. Ах, чурбан гусарский! — Остолоп! — поддакнула Настя. — Видишь, и тебе он нравится. Как же такого парня предавать? — вздохнул Бубенцов»… «— Слушай, Артюхов, ты мне Бубенцова — уж не знаю, кто он, карбонарий, шпион или шулер, — вынь да положь! Установить по городу посты наблюдения… В театре… — Уже стоит! — отчеканил Артюхов. — В лазарете у Плетнева… — Уже лежит! — Где дочь Бубенцова? — Уже сидит. — Как?! — вздрогнул Мерзляев. — Она пришла папеньку встречать к тюрьме, а мы ее тут же и сгрябчили!»… «— Господа актеры! — прервал гекзаметр Артюхов. |
