|
Помещик пучит пьяные глаза, попыхивает трубкой и тоже ухмыляется в усы. - Знамение времени, знамение времени, - с притворным сокрушением вздыхает ненавидящий царя подьячий. И шепчет, озираясь: - Слухи зело мрачные по столице ходят... Прислушайтесь, как гвардия шумит... Не в авантаже император наш. А про арест да про "дуру" слыхали?.. Грехи! - Грехи, братия, грехи, - подхватывает сухопарый старик-монах с кружкой. - Пожертвуйте на разоренную обитель, рабы божии. - Кто разорил-то? - выкрикивает издали сержант. Гвардейцы хохочут. - Игемон разорил, султан турецкий, - кланяется монах, подставляя кружку; лицо его строго, в умных глазах злые огоньки. - Землю от нас отобрали, мужиков отобрали... И довелось нам, Христа ради, по миру скитаться. Жертвуйте, рабы божии. Огородник ткнул мясника в бок: "Слыхал?" А гвардейцы закричали: - Не голштинский ли султан-то это был? - Сами знаете кто, детушки. Чего меня, мниха старого, во грех вводите. Царь православный сие учинил. Вот кто, - зашептал старик, прикрывая ладошкой рот. - Бают, попов всех обрить приказал, бают, иконы приказал из церквей повынести... Ох, грехи, грехи тяжкие. Молитесь, братия, богу, стойте за веру православную... С нами бог... - А чего ж государыня-то смотрит, Екатерина-то Алексеевна? - громко говорит, подымаясь, купеческой складки бородатый дядя, на румяных щеках улыбчивые ямочки. - Пошто матушка-царица окорот супругу своему не делает? Пошто на лютеранство веру нашу православную рушить дозволяет? - Да здравствует государыня Екатерина! - орут гвардейские солдаты. - Да здравствует Екатерина! - подхватывает весь трактир. Барышников резко стучит ножом в медный поднос: "Тихо, тихо, тихо!" - выскакивает из-за стойки, испуганно взывает: - Господа посетители!.. Нельзя шуметь... Хоша с полицией мы в мире и полиции здесь духу нет (все весело с благодарностью смеются), одначе упреждаю, дорогие гости, чтобы душевредных опасных слов у меня ни-ни... Отец Паисий, ступай с богом, иди, иди, откуль пришел, - и вразвалку продвигается меж столами к мяснику. Час поздний. Белая ночь затмилась. В трактире посерело. Мальчишки зажигают свечи. На улице гармошка, песни, визг. - А-а, Барышников, садись, дружок! - восклицает мясник Хряпов и шепчет: - Вот, брат, какой шум у тебя. Да и по другим кабакам не мене. Ну, не ко двору царь и не ко двору, как черная корова... - Тш-ш-ш... - грозит Барышников. - Молчок, старичок, старушка денежку даст, - и хочет идти дальше. - Слышь-ка, Барышников, - схватил его за руку мясник. - Врут ли, нет ли, быдто ты семь бочонков золота себе с войны привез? - Брось, брось... Как тебе охота такие враки слушать, - и кричит по-злому: - Иди, иди, отец Паисий, не проедайся тут! Паисий в дверь, а из двери, с улицы, звеня шпорами, быстро входят два великана в преображенских времен Петра I офицерских мундирах, лица скрыты черными масками, кружева приспущены до бритых подбородков, в прорезы сверкают веселые глаза. Враз все смолкло. - Помогай бог гулять, жители! - громко произносит один из великанов. По трактиру гул ответных приветствий и путаный шепот: - Кто такие, кто такие? - Целовальник! - басисто кричит второй великан. |
