|
Барятинский растерялся. Он бросился к принцу Георгу, умоляя его как-нибудь исправить столь невероятный приказ об аресте царицы. Рыжий и толстый принц Георг, не менее пьяный, чем император, шумно вломился в царские покои и, не обратив внимания на полураздетую Елизавету Воронцову, шмыгнувшую за китайскую ширму, сразу накинулся на племянника: - Прошу тебя, милый Пьер, тотчас же отменить постыдный приказ об аресте жены. - Ни-ког-да... - Этой глупостью ты губишь себя и... нас всех... - Как ты осмеливаешься мне это говорить? Мне, императору? Молчать! Руки по швам!.. - Любезный Пьер... Брось глупости. Я говорю с тобой как отец. Ты только подумай, если еще на это способен, что ты наделал? Что скажут про тебя иностранные посланники? - Пусть только пикнут, я в пять минут вышвырну их за пределы России... - Так может рассуждать только помешанный или от природы слабоумный... А Гольц? О-о, что он напишет великому Фридриху? - Молчать! Все письма Гольца перлюстрируются моей канцелярией, Александром Шуваловым... Гольц - мой друг... - Ты хочешь, чтобы завтра же вспыхнул в столице бунт? Ты этого хочешь? Ты, верно, забыл про шлиссельбургского узника? Так я тебе напоминаю о нем. И я не уйду отсюда, пока ты не отменишь свой дурацкий приказ. - Старый баран! - скакнул Петр к дяде и выхватил свою огромную шпагу. - Сатисфакция, сатисфакция! Принц отпрянул к печке, закричал: - Спасите от этого пьяницы!.. Эй, слуги! - и тоже обнажил шпагу. Их шпаги со звяком скрестились. - Я снесу с плеч твою глупую башку! - кипел принц, пуча глаза. - А я разрублю тебя пополам, как полено! - с хрипом выплевывал царь. Но обе шпаги были совершенно тупые, ими можно лишь действовать как палкой. Елизавета Воронцова, накинув халат, визжала: "Пьер, Пьер, оставь!.. Ваша светлость!" - и, схватив Петра, как за хвост, за фалды мундира, тянула его прочь; царь, пыхтя, отлягивался. Меж драчунами упал на колени рыжебородый плешивый верзила Митрич и завыл заполошным, как старая баба, голосом: - Не допущу, вот те Христос, не допущу! Да лучше я сам себя зарежу... Вот те Христос, зарежу!.. Ваше величество!.. Ваша светлость! Миленькие... Поцелуйтесь... Бабий вой хмельного великана был столь дик, а бородатое, искаженное ужасом лицо его столь потешно, что оба задиры, любившие Митрича, вдруг захохотали и бросили тупые шпаги на пол. Неприятный шар-мюнцель закончился. Принц от сильного волнения хрипел, как мопс. Вспыльчивый царек сразу остыл. - Романовна, дядя! - вышагивая вспотычку по комнате и гримасничая, воскликнул он. (Сияющий Митрич почтительно подал ему шпагу.) - Как только минуют торжества, еду в Кронштадт инспектировать флот. Я его тоже веду в Данию... Слышишь дядя? А посему... Митрич! Беги к Барятинскому, подтверди приказ о высылке этого фигляра Строганова, а что касаемо второго приказа - отменить. От-ме-нить!.. - Слушаюсь, - заторопился Митрич, выпячиваясь задом из покоев. За ним горделиво, но тоже вспотычку, молча направился к выходу и мрачнейший принц. 3 Вечером возле многих домов зажгли смрадные плошки, а в каждом окне - по две свечи. На улицах шум, на Царицыном лугу <Впоследствии - Марсово поле, против Летнего сада. |
