|
.. За ночь навалило снегу, дождь... И этот неженка, сибарит гетман Разумовский! У него ноги, как из ваты, и ходит, как двугорбый верблюд. Мне надоело вычитывать ему рацеи. Я охрип, кричавши на него... Нарцис! Рюмку ежевичной. А я все же его люблю. И он меня любит, Романовна... А не пригласить ли его откушать с нами? - Что ж, - ленивым голосом проговорила Воронцова, сидя возле венецианского туалета и лениво сажая себе на щеку мушку. - Пригласи, Пьер... Он человек решпектабельный... - Ну да, ну да... Я и сам к нему полный решпект имею. - Петр подергал висевшую вдоль дверного косяка расшитую бисером розетку. На звонок вошел саженный лысый бородач Митрич, стукнул в каблук и - грудь вперед - замер. - Здорово, Митрич! Ну, как ты сегодня - пьян есть? - Никак нет, ваше императорское величество! - гаркнул бородач и, прикрыв рот рукой, покашлял в сторону. - Мы не пьем... - Ха-ха... Смирр-но! (Митрич замер.) Шагом марш! Ать-два, ать-два... Стой! (Пройдя четыре шага, Митрич остановился. Воронцова смотрела во все глаза на причуды императора.) Кру-гом! Ать-два! (Митрич, согласно артикулу, молодецки повернулся задом к Петру.) Сложи руки, сложи руки! Нагнись... - Никак нет... Не имею смелости, ваше величество, к вам раком стать... - Император повелевает: нагнись!.. - Как угодно вашему величеству. А токмо что... - пробасил Митрич и, покрутив головой, с неохотой нагнулся. Петр, разбежавшись, перепрыгнул через него, как в чехарду, и крикнул: - Вольно, Митрич! Скажи адъютанту Перфильеву, пускай немедля добудет гетмана Разумовского, Кирилл Григорьича. Мы просим его откушать с нами... Фриштык, фриштык!.. Вспотевший Митрич вылез вон. Государь, игриво тронув на ходу пухлую грудь Елизаветы Воронцовой, воскликнул: - Могу ли я после сего верить? Та встревожилась, ленивым голосом спросила: - Кому, Пьер, мне?.. О, вполне... - Ах, нет! Ах, нет!.. Я не про то. Я про Панина Никиту. Представь, я произвожу его в высокий чин фельдмаршала. Эрго: пожалуйте на плац-парад маршировать со всеми, нечего в затхлых комнатах с великим князьком торчать. А он, а он... Ха-ха!.. Он чуть не на коленях стал отказываться от сей чести, от фельдмаршальства, от плац-парада и умолять оставить его в прежних чинах... Каков?.. Мне все уши прожужжали: Панин умный, Панин просвещенный политик... Но могу ли я теперь сему поверить? Вздор! Не политик, а политикан, он под дудку царицы Екатерины пляшет, он заодно с ней. Он против меня. Сукин сын. Они все, канальи, против меня! - петушился Петр, быстро бегая из угла в угол, путаясь несгибавшимися ногами в длинной шпаге. - Пьер, снимите эспантон, он вам в помеху. - Вздор! Сие не есть эспантон, сие есть прусского образца шпага... И я его ненавижу, этого Панина! Я этого умника опять в Стокгольм упрячу, пусть там торчит, изучает глупые конституции. Без доклада вошел красивый, плотный, чуть сутуловатый богач Кирилл Разумовский. Он в красном, расшитом золотом и жемчугом кафтане, на пряжках туфель - яхонты, коса длинная, с большим бантом. Нос ложбинкой, в живых глазах светятся ум и юмор. - А, старик, - прыгая через ножку, по-мальчишески резво подскочил к нему Петр. - Никак нет, государь, мне до стариков далеко, я ровесник вам. Но, сдается мне, вы задались состарить и себя и меня своими ежедневными экзерцициями. - Вздор, вздор! - Петр схватил его за обе руки и подтащил к Воронцовой: - Романовна! Тщусь счастьем рекомендовать тебе: бывший пастух, ныне сиятельный граф и гетман всея Малыя России Кирилл Григорьевич Пастуховский. |
