Мне вдруг показалось, что это возможно. Вполне.

Пожалуй, я все-таки перебрал. Домой решил идти пешком. Не так уж и далеко. Пройти по набережной, подняться наверх по аллее… Марк предлагал меня довезти, но я отказался. Пройтись, подышать свежим воздухом… послушать гул ночного моря.

Я стоял у парапета. Было немного холодно — ветер продувал рубашку насквозь, пузырил ее на спине, точно парус. Ночное море — это страшный, черный зверь. Море и само по себе неведомый зверь, глубина его пугает и притягивает. Но вот ночью… это неведомая бездна, и кто знает, каких чудовищ она таит.

Только звезды, мерцающие здесь, в атмосфере, сливающиеся в полосу Млечного Пути, в облачка драгоценной дымки, разбросанные яблоками по небосводу — только звезды дивно хороши здесь, над черным ночным морем.

Я не увидел, не услышал — почувствовал, кто-то стоит у парапета рядом со мной. Как Оливия тогда, на балконе. Просто тепло ощутил исходящее, знойное, дышащее тепло. Обернуться? Как-то неловко…

Когда же она… почему она — может быть он — окликнет меня? Она… оно слишком близко ко мне, чтобы не заговорить. Она ко мне подошла, а не к парапету.

— Любишь смотреть на ночное море?

Голос хрипловатый, низкий… красивый. Вот теперь можно и обернуться. Я обернулся. Застыл.

Она была чем-то похожа на Пати. Брови такие же красивые, в ниточку. Карие глаза. Темные волосы гладко зачесаны. Лицо все блестит в тусклом фонарном свете, словно лунная маска. Такая косметика сейчас в моде, говорят — почти незаметная, только лицо светится луной, неясным белым сиянием. В маленьких, широких крыльях носа серебряные гвоздики. Гвоздики у рта… На волосах лежит темно-алая прозрачная вуаль, закрывает ухо, плотно охватывает шею, а на другом ухе — огромное висячее серебряное кольцо. Глупо — чего я молчу? Как-то нелепо я выгляжу… Но что сказать?

Тонкие пальцы (ногти вытянуты до предела, блестят серебром) легли на мою руку. Как Оливия тогда…

Смеется, тихо, беззвучно.

— Ты откуда такой взялся? С Бетриса?

И на это — ну что ответишь?

— С неба, — сказал я невпопад.

— Давно? — почему ее голос звучит, как в мистической драме? Глухо и таинственно, как звездный свет льется.

— Две недели, — ляпнул я. Я просто не знаю твоего языка, девочка. Я не знаю, как говорить с тобой.

Я вдруг увидел ее топ, очень низкий, без бретелек — на одно плечо ложилась та же алая ткань, другое, ближнее ко мне, лунно блестело, переливаясь. И в самом низу, там, у кромки бордовой ткани, такой черный, удивительный, пряно пахнущий провал меж холмами. Мне вдруг захотелось коснуться ее плеча, такого лунного, молочного, блестящего… По тонкой, гладкой ключице скользнуть к провалу… Цхарн, что это я?

— Юный пилот? — голос ее изменился неуловимо. Деловитым таким стал, и будто слегка разочарованным и даже враждебным. Словно ежик ощетинился иголками.

— Ско, — уточнил я. Цхарн, что это я смотрю на нее? Вылупился… надо хоть взгляд отвести. Неудобно же. Девушка хрипловато рассмеялась.

— Маленький ско, — она провела своей тоненькой рукой (руку оплетала сияющая змея-татуировка) по моему плечу, — ты совсем один сегодня, маленький ско?

— Да, — я посмотрел ей прямо в глаза, сам не понимая, почему, — я один.

Она меньше меня ростом… маленькая, хрупкая. Совсем не такая, как Оливия.