Родину, как и мать, не выбирают.

А что делать, если ты не можешь быть послушным своей матери?

Дверь открылась. Кор вошел в мою камеру. Я спустил ноги на пол.

— Ты ведь говоришь на беши? — спросил он меня на этом языке. Я ответил утвердительно.

— Трогг испугал тебя?

— Если вы о дэггере…

— Я говорю об этом существе, которое ты видел только что, — объяснил Кор. Странно, почему это он так мягок и даже ласков со мной?

— Это существо… я его знаю. Оно вызывает непреодолимый ужас, — сказал я, — так должно быть.

— Я не хотел тебя пугать, — объяснил Кор, — трогг лишь отсканировал тебя. Это необходимо.

Интересно. Может, он и убивать меня не хотел?

— А это, — он протянул руку и коснулся моей груди, там, где в нее вонзалось копье, — всего лишь иллюзия.

Я молчал. Уже совсем ничего не понятно. Кажется, он оправдывается передо мной. Но я пленный, и по всем законам, и анзорийским, и просто моральным я заслужил смерть.

— Тебе придется провести здесь некоторое время, — продолжил Кор, — однако оно не будет долгим. Ты ведь можешь и читать на беши?

— Да.

Кор положил на нары рядом со мной тоненькую черную книгу. Потом посмотрел мне в глаза и сказал на лервени.

— Ибо ты рожден свыше… и это так же ясно, как солнечный день. Не от грязи, но от чистого Божественного млека.

И оставив меня размышлять над этой туманной фразой, Кор удалился.

Я читаю на беши даже лучше, чем говорю. На Квирине вообще не составляет никакого труда выучить язык — с помощью мнемоизлучателя. А в курсе бешиорского языка в качестве примеров приводились такие замечательные образцы их древней прозы и поэзии (написанной еще до массового принятия христианской веры), что я прямо-таки проникся красотой их языка.

Тем более, книжечка была не оригинальная, это я уже знал — переводная. Конечно, я мог прочитать ее и на Квирине, она там была очень известна, многие ее цитировали даже, так что я уже кое-что оттуда знал. Но инстинктивное отвращение ко всему христианскому (бешиорскому) не позволяло мне на Квирине этой книжечкой заинтересоваться.

Но теперь мне было все равно нечем заняться. А я уже стал квиринцем в том смысле, что неуемное любопытство к чужой мысли, к чужому искусству, к чужому обществу не дает мне просто так отложить книгу в сторону, как это сделал бы рядовой общинник. Да впрочем, я и раньше был любопытным. Еще до темноты я успел прочитать всю тонкую книжицу целиком. Состояла она из четырех разных рассказов об одном и том же событии на неизвестной мне планете — впрочем, я вспомнил, говорили, что все это происходило на Терре. Где-то этак две тысячи лет тому назад. Там, на Терре даже летоисчисление ведется от этого момента… И потом с Терры все это попало в Галактику.

Географические имена, названия ничего не говорили мне. Какое отношение все это имеет к Бешиоре и всему, что здесь происходит — я понятия не имел.

Но если отвлечься от Бешиоры, от дэггера (трогга), от всего, что мне было о Бешиоре известно, если читать эту книгу — Евангелие — совершенно отдельно от контекста, в котором я получил ее, то выходило в результате нечто совершенно потрясающее.

У меня в запасе было несколько дней.

Меня довольно неплохо кормили — три раза в день. Ведро я выносил сам — в конец коридора под конвоем. Все остальное время я мог читать Евангелие. Мог — и читал.

Для меня сразу, с первого же прочтения стало очевидно, что все это — самая что ни на есть истинная, бесспорная, ослепительная Правда. До сих пор я не знал точно, есть ли Бог вообще. Но на самом деле, в глубине души каждый эстарг верит в Бога.