Помещение, в котором Знн надеялась обрести покой, оказалось вовсе не отдельной комнатой, а общей спальней, где стояли три грязные кровати, три сосновых комода, три стула и три надтреснутых зеркала. К спальне примыкала ванная, где висели три потрепанных полотенца.

На крайней кровати лежала какая-то женщина. Повернув к Энн заспанную физиономию, она закашлялась и простонала:

— Что? Что такое? А! Вы новая надзирательница? Виккерс? Который это час? Весь день глаз не сомкнула от жары… Я миссис Кэгс, ночная надзирательница. Вот ваша кровать, в середине. Постарайтесь соблюдать чистоту… Да, миссис Битлик велела вам надеть форму, для которой вы присылали мерку. Она в шкафу, в среднем отделении. Надевайте ее сейчас же, а то эта сволочь капитан Уолдо поднимает скандал, если мы ходим не в форме. Ну ладно, я постараюсь еще немножко соснуть. Вы уж потише, ладно?

Миссис Кэгс снова опустила голову на подушку.

Энн молча стояла и смотрела на нее: пожилая женщина с желтым, анемичным лицом и с родинкой у переносицы.

Задыхаясь от жары, от запаха карболки и несвежего постельного белья, Энн сняла свой костюм, с трудом напялила синее саржевое платье с медными пуговицами, застегнула нелепый офицерский ремень и попыталась разглядеть себя в тусклом зеркале.

«Я похожа на гориллу-полицейского. Интересно, скоро ли я втянусь и начну со скуки орудовать дубинкой?»

Она села на расшатанный стул, который при каждом движении поскрипывал. За окном виднелся усыпанный шлаком двор мужского отделения. Трое арестантов в форменных костюмах с синими и красными полосами и в карикатурных полосатых шапках — зримом воплощении насмешки и позора, — горбясь и спотыкаясь, ходили по кругу, толкая перед собой груженные камнем тачки.

«Я этого не выдержу! Я здесь и часа не проживу! Я сойду с ума и убью капитана Уолдо, и эту женщину на кровати, и эту Битлик! Я просто обязана их прикончить! Это единственная форма протеста, доступная их пониманию!

Нет, я должна остаться! Именно потому, что это так трудно. Пока что из меня не вышло ничего путного. Бегала с места на место. Суфражизм, народные дома, Институт организованной благотворительности, исправительные заведения. Ты уже не многообещающая молодая особа, Энни. Тебе уже тридцать три года. Но если ты выдержишь здесь хотя бы один год, то, может быть, благодаря твоей помощи удастся уничтожить все тюрьмы на свете!

Да, но целый год! Я провела здесь всего только час, а у меня уже мания убийства. Кончится тем, что я попаду в камеру, где сидит Лил Хезикайя. Ну и что ж! Лучше сидеть с ней, чем здесь с этой миссис Кэгс!

Вот что, девочка, пора тебе научиться держать язык за зубами. Это работа нешуточная. Ты шпионка в неприятельском лагере. Что бы ты ни увидела, ты до поры до времени должна держать язык за зубами!»

Энн стояла у окна, окаменев от ужаса. По усыпанному шлаком раскаленному двору трое арестантов, согнувшись в три погибели, катили тачки с камнем — по кругу, по кругу, по кругу. Бессмысленный, унизительный труд. Как заключенные, они были лишены даже главной привилегии свободного человека: работать ради какой-то цели.

«Да. Не будем преувеличивать. Мир становится лучше, — мы покончили с пытками!» Ах, да успокойся же наконец! Хнычешь над своими горестями, когда ты в любой момент можешь отсюда уехать. А эти рабы — там, внизу, и наверняка эта развалина Кэгс, да и эта Битлик тоже — обречены сидеть здесь долгие годы, если не всю жизнь. А ты, со своим абортом, с убийством Прайд, ты такая же преступница, как любая из них. Мы все преступники, только некоторых из нас просто еще не поймали!»

ГЛАВА XXV

«Бродяг нет — есть только люди, которые бродяжничают», — сказал Джосайя Флинт.