ГЛАВА XXV

«Бродяг нет — есть только люди, которые бродяжничают», — сказал Джосайя Флинт. Врачей тоже нет — есть только люди, которые занимаются медициной. Писателей нет — есть только люди, которые пишут. Преступников и заключенных нет — есть только люди, которые совершили поступки, считающиеся в данный момент противозаконными, и которых, согласно высосанному из пальца приговору судьи (тоже вовсе не судьи, а всего лишь человека, который судит под влиянием пищеварения или ссоры с женой), бросили в тюрьму.

Итак, Энн находилась среди женщин, которые были не просто заключенными и тюремщицами, а разнообразными человеческими личностями, и она вовсе не смаковала ужасы все двадцать четыре часа в сутки. Как и тюрьма округа Тэффорд, тюрьма Копперхед-Гэп тоже была неудобной и бесполезной, однако нельзя сказать, чтобы она коренным образом отличалась от прочих памятников человеческой глупости. Еще более неудобная, чем два современных исправительных заведения, с которыми Энн была уже знакома, тюрьма эта отнюдь не была намного более бесполезной, чем они. Копперхед вряд ли был хуже многих мест, к пребыванию в которых людей приговаривают только лишь за то, что они родились на свет божий, как, например, шахта в Пенсильвании и окружающие ее лачуги, как город хлопкопрядильных фабрик в Каролине или нью-йоркский притон, тайно торгующий спиртными напитками, битком набитый умными женщинами, которые напиваются, чтобы не думать о самоубийстве. Энн постепенно перестала замечать неприятное. Как говорят об инертных людях, она «как-то свыклась». Она спала, просыпалась, завтракала, работала, спорила, обедала, читала газету и снова ложилась спать с той механической способностью приспосабливаться к среде, благодаря которой люди переносят жизнь в окопах, в эскимосском иглу на северном полюсе, в туберкулезном санатории или в доме, где командует жадная женщина, и при этом не сходят с ума.

Если бы не эта целительная человеческая приспособляемость, Энн вполне могла бы сойти с ума, ибо за пятнадцать месяцев она видела достаточно ужасов. Вонючие камеры с тараканами, крысами, вшами, мухами и москитами. Подземный карцер, где провинившиеся заключенные валялись на холодном цементном полу без одежды и одеял, в одних только ночных рубашках, получая по два куска хлеба в сутки. Столовую, черную от мух, щедро оставлявших свои следы на клеенке. Пищу со вкусом помоев, нашпигованную жучками и червями. Белье, грубое, как парусина, заскорузлое от пота после рабочего дня в рубашечной мастерской. Постоянно запертый красивый гимнастический зал миссис Уиндлскейт, который использовался только в тех случаях, когда капитан Уолдо находил удобным проводить в нем конференции с сидевшими в тюрьме проститутками. Рубашечную мастерскую с допотопными, опасными для жизни машинами и с тусклым светом, от которого портилось зрение. Молчание двадцать три часа в сутки: разговаривать разрешалось только один час после ужина во время прогулки по двору. Разумеется, это правило нарушалось перестукиванием через стены ночью и невнятным бормотанием сквозь зубы днем. Ибо все заключенные считают своим долгом, честью и удовольствием нарушать все тюремные правила, точно так же, как все тюремщики считают своим долгом, честью и удовольствием принуждать к их исполнению. Вся разница состоит лишь в том, что тюремщики торжествуют свою победу не тихо и достойно, как это делают заключенные, а при помощи дубинок, ремней, лишения права писать письма и гулять по усыпанному шлаком двору, тогда как заключенные, естественно, возмущаясь этой несправедливостью, нарушают правила с тем большею гордостью. Чем больше наказаний, тем больше случаев применить наказание, и философия всего этого дела сводится к философии идиота, занятого ловлей мух.

Однако если Энн привыкла к неприятному, как люди привыкают к раку, то смириться с тем, что ее попытки изучить тюрьму оказываются тщетными из-за мужицкой хитрости, которой капитан Уолдомаскировал свою жестокость, она не могла.