— Да, хотелось бы, — согласился я.

Мы пробирались в центр по набережной вдоль реки. Справа, на горе, маячила телевышка, возле которой меня ранили.

— Кстати, как у Гии дела? — спросил я. — Так понял, он не пострадал?

— У него всё в порядке, — улыбнулся Дато. — К тебе рвался, но я пока что не пустил, учитывая нашу договорённость о подарке. Так что увидитесь дома. Он там с братом пока время проводит. Пускай хоть поговорят нормально, а то почти год не виделись. Для братьев это многовато.

Я кивнул в знак согласия. И вдруг вспомнил про свою сводную сестру. До несчастного случая остались считанные дни! А у меня даже плана до сих пор не появилось… ясно, что надо как-то изменить расписание того рокового дня, но как это сделать? Поговорить с мамой? От самой такой возможности у меня что-то сжималось внутри, а к горлу подступал комок. Казалось бы, детские невзгоды и обиды давно похоронены под ворохом новых событий и всего того, что случилось потом — но вот я снова здесь, и чувствую так, как будто этих тридцати лет не было…

— О чём задумался? — спросил Дато. — Что-то серьёзное, да? Наверно, тебе следует знать, что Гия здорово переживает о случившемся. Винит себя.

— Да, но не об этом, — ответил я, после чего повернулся и посмотрел ему в глаза. — Скажите, как вы считаете, откуда берутся такие отношения в семье, крепкие, как у вас?

Дато улыбнулся.

— Есть две вещи, через которые человеку очень сложно переступить, — начал он. — Первая — это воспитание. Когда в детстве закладывается понятие, что семья — это святое — то человек будет ему следовать. Но это лишь половина дела. Воспитание не работает там, где появляется любовь…

Дато улыбнулся и сощурился на по-весеннему ярком солнышке.

— Вот со вторым бывают большие проблемы. Человек понимает, что такое любовь, уже будучи зрелым. А отношения начинаются гораздо раньше, когда играет кровь и по молодости кажется, что все красивые девушки — именно те самые. Но для того, чтобы семья была счастливой, и в ней росли такие же счастливые дети, которые в состоянии построить новую счастливую семью необходимы оба этих составляющих. Воспитание и любовь.

— Ясно, — кивнул я и отвернулся.

— У нас, советских людей послевоенного поколения, были большие проблемы. Иногда с обеими составляющими… — вдруг добавил Гия. — В конце концов, это привело к катастрофе. Потому что не было осознания проблемы и системной работы по её решению… после войны осталось слишком много неполных семей. Женщинам приходилось много работать. Детьми заниматься не было времени. Так трещину дало воспитание. А потом наступили шестидесятые, которые принесли понятие о «свободной любви»… и это стало началом конца.

Он вдруг взял меня за руку и крепко сжал. Я снова повернулся к нему. Он глядел на меня серьёзно, с каким-то странным выражением, в котором было одновременно и раздражение, и печаль.

— В конце концов осталась только оболочка, — сказал он. — Знаешь, как быстро эта оболочка спадает, обнажая гнилое нутро людей, которые мертвы изнутри?

— Н-нет… наверное… — сказал я.

— Ты задаёшь правильные вопросы, Саша… и я чувствую, что ты каким-то удивительным образом сохранился для лучшего. Это даёт надежду. Но ты должен ещё многое узнать… — он вздохнул и отпустил мою руку. — Помнишь ты в самолёте познакомился с Бадри?

— Конечно, — кивнул я.

— Знаешь, чем он сейчас занимается?

— Кажется, автомобилями торгует, — ответил я.