-  То самое? - нетерпеливо уточнил папа.

    Ответом ему стал второй кивок.

    -  Уверен? - Огромное волнение святейшего выдавали мелко подергивающиеся кончики его пальцев.

    Отец Мареше хитро прищурился и достал из внутреннего кармана своей рясы портсигар, сразу обеспокоив этим присутствующих в комнате кардиналов, подумавших, до какой же степени порока можно дойти, чтобы травить себя подобной омерзительной смесью с запахом горелого кофе, ладана и нефти? Он прикурил сигарету и весомо произнес:

    -  А ты тоже ничуть не изменился. Все так же прощаешь мне мои греховные привычки и вольнодумство. Зря, друг мой, ты не стал похож на одного из этих напыщенных святош, потому как тогда ты бы точно не встрял во все эти неприятности, о коих писал мне в письме, умоляя разыскать в Кракове свиток с призывающей архангелов молитвой!

    Бонифаций покаянно кивнул, смиренно выслушивая резонные упреки друга и не находя ни слова в свое оправдание.

    -  Свиток хранился именно там, где я и указал? - лишь судорожно сглотнул он.

    Отец Мареше ответил еще одним красноречивым кивком:

    -  Ты узнал о нем из манускрипта, переданного тебе покойным Гонтором де Пюи?

    -  «Requiescat in расе!» [8] - благочестиво откликнулся папа.

    Кардиналы, не посвященные в тайну существования «Книги крови», лишь недоуменно хлопали ресницами, полностью утратив нить разговора.

    -  Ты не ошибся, кто-то из твоих предков упрятал текст молитвы в резной деревянный алтарь, украшающий наш главный краковский собор - Мариацкий костел. Мне стоило немалого труда незаметно извлечь его оттуда и привезти сюда, к тебе. Но спешка никогда никому еще не пошла на пользу, а посему мне не терпится вернуться домой и продолжить поиски остальных предметов из «Божьего Завета»…

    -  Теперь-то архангелы точно услышат наш призыв и придут к нам на помощь! - Папа благоговейно сложил ладони, по его впалым щекам катились слезы облегчения.

    Наивный викарий, из всей загадочной беседы понявший лишь два слова: «помощь» и «архангелы», - просиял широкой улыбкой.

    -  Господи Иисусе! - благодарно вздохнул нунций и перекрестился.

    -  Как можно поверить в то, что настолько важный документ хранился в каком-то задрипанном Кракове, оставаясь неизвестным великому Риму? - возмущенно возопил самоуверенный кардинал ди Серето. - Вы лгун и интриган, отец Мареше. Вы еретик! Я вас обличаю! Ваша информация не выдерживает никакой критики! Как это у вас, у поляков, говорится: «Уписаться со смеху можно»?

    Иезуит тонко улыбнулся. Он вскочил с живостью, которую трудно было ожидать от столь грузного человека, и менторски наставил свой толстый палец на папского префекта:

    -  Пусть я давно погряз в безверии и цинизме, но у меня еще сохранилась совесть. Но вот есть ли она у вас? Ничто не ново в этом лицемерном мире, я могу рассказать о некоем довольно известном человеке, так же обвиненном в ереси и изгнанном из семинарии.

    -  Вы говорите о Копернике? - вопросительно изогнул бровь нунций.

    Отец Мареше одарил неуча снисходительным взглядом:

    -  Я говорю о знаменитом Джованни Джакомо Казанове, в 1774 году исключенном из семинарии Венеции за фразу: «У католических священников самое длинное кадило».

    Папа тихонько смеялся, вежливо прикрываясь рукавом.

    Кардинал ди Серето панически отшатнулся на спинку кресла, задыхаясь от злобного негодования и чувствуя, как сильно он проигрывает в остроумии и находчивости этому наглому пришлому безбожнику.