Таким способом Эрагон организовал их спуск вниз. Он шел не по прямой линии, а скорее сворачивал вправо так, чтобы они обогнули Хелгринд, и груда сплошного камня скрыла его и Слоана от всадников.

Чем ближе они подбирались к земле, тем медленнее они продвигались. Огромная усталость одолела Эрагона, уменьшая расстояние, которое он мог пересечь за один прием и делая все более и более тяжелым для него восстановление сил в течение пауз между его порывами усилий. Даже поднятие пальца стало задачей, которую он находил в высшей степени раздражающей, так же как и почти невыносимо трудной. Сонливость окутала его в свои теплые кольца и притупила его мысли и чувства, пока самые твердые скалы не показались мягкими, как подушки для его болящих мышц.

Когда он, наконец, добрался до выжженную солнцем почвы – слишком слабый, чтобы держать себя и Слоана от падения на землю – Эрагон лег на свои руки, согнутые под странными углами под его грудью, и смотрел полузакрытыми глазами на желтые вкрапления цитрина, испещрившего маленькую скалу в одном или двух дюймах от его носа. Слоан весил на его спине, как груда железных слитков. Воздух просачивался от легких Эрагона, но ни разу, казалось, не вернулся. Его видение затемнилось, словно облако закрыло солнце. Смертельное затишье разделило каждый удар его сердца, и биение, когда это приходило, было не более, чем слабым трепетом.

Эрагон больше не был способен к связному мышлению, но где-то глубоко в уме он сознавал, что он собирается умереть. Это не пугало его; наоборот, такая перспектива успокаивала его, ибо он невероятно устал, и смерть освободила бы его от разбитой оболочки его тела и позволила бы ему отдыхать в течение целой вечности.

Сверху и позади его головы пролетел шмель такой же большой, как и его большой палец. Он покружил над его ухом, затем завис рядом со скалой, исследуя узлы цитрина, которые были такого же яркого желтого цвета, как и луговые звезды (fieldstars), что цвели среди холмов. Грива шмеля сверкала в утреннем свете – каждый волосок отчетливый и индивидуальный для Эрагона – и его смазанные крылья производили нежный грохотание, словно сигнал вечерней зари, наигрываемый на барабане. Пыльца припудрила щетины на его ногах.

Шмель был таким ярким, таким живым, и таким красивым, что его присутствие возродило в Эрагоне желание жить. Мир, который содержал существо столь удивительное, как этот шмель, был миром, в котором ему хотелось жить.

Одной только силой воли он вытащил свою руку из-под груди и ухватился за древесный стебель соседнего куста. Словно пиявка или клещ или какой-то другой паразит, он извлек жизнь из растения, оставляя его слабым и коричневым. Последующий порыв энергии, которая побежала по Эрагону, обострил ум. Теперь он испугался; в возвращенном желании продолжить существование он не нашел ничего, кроме страха в черноты загробной жизни.

Подтянувшись вперед, он ухватился за другой куст и перенес его энергию в свое тело, затем за третий и четвертый кусты, и так пока он снова не овладел полной степенью своей силы. Он встал и посмотрел назад, на след из коричневых растений, который тянулся за ним; горечь наполнила его рот, так как он увидел, что он натворил.

Эрагон знал, что он был неосторожен с магией и его опрометчивое поведение могло обречь варденов на верное поражение, если бы он умер. В непредусмотрительности, его глупость заставила его вздрогнуть. Бром надавал бы ему затрещин за доставленные неприятности, подумал он.

Вернувшись к Слоану, Эрагон поднял изможденного мясника с земли. Затем он повернул на восток и двинулся прихрамывая прочь от Хелгринда, в приглянувшееся убежище. Спустя десять минут, когда он остановился проверить, где преследователи, и увидел облако пыли, кружащееся у основания Хелгринда, по которому он понял, что всадники достигли темной башни из камня.