Будучи меньшим по размеру, грызун был приготовлен первым. Снимая его с лесной духовки, Эрагон поднес мясо ко рту. Он скорчил рожу и остался бы во власти отвращения, если бы не ящерица на огне(?). Эти два дела отвлекали его достаточно, чтобы без размышлений повиноваться жужжащей команде в своей голове и начать есть.

Первый укус был ужасен: он всовывал тушку себе в горло, и вкус горячего жира угрожал тошнотой. Тогда он задрожал и сухо сглотнул дважды - тошнота прошла. После этого стало легче. Он был фактически благодарен, что мясо было довольно мягким, а отсутствие аромата помогло ему забыть о том, что он жевал.

Он поглотил всего грызуна и затем часть ящерицы. Отрывая последний кусочек плоти от тонкой бедренной кости, Эрагон удовлетворенно вздохнул, а затем, поколебавшись, огорчился из-за того, что понял несмотря ни на что, он насладился едой. Он так хотел есть, что скудный ужин показался восхитительным, как только Эрагон преодолел свои запреты.

«Возможно, - он размышлял, - возможно когда я вернусь... если я буду за столом с Насуадой или Королем Орином, и мне предложили бы мясо… возможно, если бы я чувствовал себя подобно этому и было бы грубо отказывать, я мог бы несколько раз укусить… Я буду есть все то, что привык, но и при этом я не буду столь же строг как эльфы. Мера - более мудрая политика, нежели фанатизм, я думаю».

Благодаря свету от углей в духовке Эрагон рассмотрел руки Слоана; мясник находился в одном или двух ярдах от него там, где Эрагон разместил его прежде. Множество тонких белых шрамов перекрещивали его длинные, костистые пальцы, их негабаритные суставы и длинные ногти, которые, когда-то были ухоженными в Карвахолле, но теперь стали слоистыми, поломанными с накопленной под ними грязью. Шрамы свидетельствовали об относительно немногих ошибках, которые Слоан совершил в течение десятилетий. Его кожа сморщилась, провисла и выпирали вены, подобные червям, все мускулы внизу были тверды и скудны(?).

Эрагон сидел на земле и тер руками колени.

- Я не могу позволить ему уйти, - пробормотал он. Если он отпустит его, Слоан разыщет Катрину и Рорана… Это не то, чего хотел бы Эрагон. Кроме того, даже при том, что он не собирался убивать Слоана, он полагал, что мясник должен быть наказан за свои преступления.

Эрагон не был близкими другом Бэрда, но он знал, что тот был хорошим человеком, честным и спокойным, и он вспоминал жену Бэрда, Фелду и их детей с такой же нежностью, как и Гэрроу с Рораном. Эрагон ел и спал в их доме несколько раз. Смерть Бэрда тогда стала ударом для Эрагона, особенно жестоким ударом, и он чувствовал, что семья сторожа заслужила правосудия, даже если они никогда не узнают об этом.

«Что, однако, стало бы надлежащим наказанием? Я отказался становиться палачом, - подумал Эрагон, - только вот сделал себя судьей. Что я знаю о законе?»

Вставая на ноги, он подошел к Слоану и наклонясь над его ухом произнес, "Вакна (Vakna)".

С толчком Слоан проснулся, царапая себя своими жилистыми руками. Остатки его век инстинктивно дрожали, мясник попытался поднять их и посмотреть на окружающую его среду. Вместо этого он остался пойманным в ловушку его собственной ночи.

Эрагон сказал:

- Вот, съешь это. - он протянул оставшуюся половину ящерицы Слоану, кто, хотя и не мог видеть, должно быть, чувствовал запах пищи.

- Где я? - спросил Слоан. Дрожащими руками он начал исследовать скалы и растения перед собой. Он коснулся своими порванными запястьями лодыжек и казался смущенным, обнаружив, что его путы пропали.

- Эльфы, а также Всадники — назвали эти места Мирнатор. Гномы обращаются к этой земле как к Вергхадн, а люди - Серая Пустошь.