— Рыжик, предупреждаю, что я от тебя никогда не откажусь. Пусть ты такой скверный, как она уверяет, пусть я дура, наглая девчонка. Но ты — мой! Предупреждаю, ничего у тебя не выйдет, если ты опять попробуешь завести новую невесту. Я ей вырву глаза! И не воображай о себе лишнего! Ты, по-моему, изрядный эгоист. Но все равно. Ты мой!

Он срывающимся голосом сказал ей много слов, великолепных в своей обыденности.

А Леора говорила раздумчиво:

— Я чувствую, что мы с тобою ближе друг другу, чем ты и она. Может быть, я потому и нравлюсь тебе больше, что мною ты можешь командовать, я тянусь за тобою, а она никогда не стала бы. И я знаю, что твоя работа для тебя дороже меня, дороже, может быть, самого себя. Но я глупая и заурядная, а она нет. Я попросту восхищаюсь тобою (бог весть почему, но восхищаюсь), между тем как у нее хватает ума заставить тебя восхищаться ею и тянуться за ней.

— Нет! Клянусь тебе, дело не в том, что я могу тобою командовать, Леора! Клянусь тебе, не в том — мне кажется, это не так. Дорогая, не надо, не надо думать, что она умнее тебя. У нее ловко подвешен язык, но… Ах, не стоит говорить! Я нашел тебя! Жизнь моя началась!

— Черт возьми. Рыжик, ты для меня чересчур шикарен. Я просто не в состоянии возиться со своими платьями, а ты явишься таким щеголем, что совсем меня затмишь.

Он чуть не расцеловал ее.

Приказчик, вернувшись, заворковал:

— Вот вы сейчас посмотрите, сударыня, и сами скажете, что у вашего мужа очень приличный вид в этом воротничке с отворотиками.

Потом, когда приказчик отошел подобрать галстук, Мартин ее и впрямь поцеловал. Она вздохнула:

— Уфф! Ты из тех, которые многого добьются. Никогда бы не подумала, что мне придется равняться на кавалера в смокинге и в крахмальном воротничке. Ладно, как-нибудь подтянусь.

За шесть лет жизни в Могалисе Мартин раз пятнадцать, не больше, побывал на танцах, хотя утонченная щекотка нервов узаконенными объятиями на людях составляла главную прелесть совместного обучения в университете. Когда он привел в зал Леору, робко отважную в синем крепдешиновом платье неопознаваемого стиля, Мартину было безразлично, удастся ли ему сделать хоть один тур тустепа, но зато ему до боли хотелось, чтобы мужчины наперебой приглашали Леору, восторгались ею, оказывали ей внимание. Однако гордость запрещала ему представлять Леору всем и каждому: еще покажется, точно он просит своих друзей потанцевать с его невестой. Они стояли вдвоем под балконом, безрадостно озирая ширь паркета, а мимо них несся, сверкая, поток танцоров, прекрасный, грозный, желанный. Мартин с Леорой уверили друг друга, что для студенческого бала смокинг с черным жилетом самый подходящий костюм, какой мог предложить установленный Бенсоном, Хенкли и Кохом устав корректной мужской одежды, но при виде упоительных белых жилетов Мартин сразу приуныл, а когда прошел мимо него высокомерный, как борзая, Ангус Дьюер, — эмбрион великого хирурга, — натягивая белые перчатки (самая белая, самая надменно белая вещь на свете), тогда наш герой почувствовал себя деревенщиной.

— Что ж, пойдем, Леора, потанцуем, — сказал он, словно бросая вызов всем Ангусам Дьюерам.

Ему очень хотелось уйти домой.

Танец не доставил ему радости, хотя Леора вальсировала легко и сам он тоже не слишком скверно. Его не радовало даже, что он обнимает Леору. Он не мог поверить, что обнимает ее. Кружась по залу, он видел, что Дьюер присоединился к букету хорошеньких девушек и элегантных женщин, окружавших великолепного доктора Сильву, декана медицинского факультета. Ангус был здесь, по-видимому, до гнусности своим человеком и увлек в вальс самую красивую девушку, скользящий, покачивающийся, стремительный. Мартин пробовал презирать его, как болвана, но вспомнил, что Ангус вчера удостоился избрания в привилегированное братство Сигма Кси.