Он пробрался с Леорой назад к тому самому месту под балконом, где они стояли раньше, — в их нору, в единственное надежное убежище. Стараясь говорить в небрежно-развязном тоне, как требовал новый костюм, он в душе проклинал мужчин, которые, смеясь, проходили мимо со своими девицами, не замечая Леору.

— Народу пока маловато, — волновался он. — Скоро все соберутся, и тогда ты натанцуешься вволю.

— Мне и так не скучно.

(Боже, хоть бы кто-нибудь подошел и пригласил бедняжку!)

Он ругал себя за свою непопулярность среди танцоров медицинского факультета. Он жалел, что нет Клифа Клосона — Клиф любил всякого рода сборища, но не мог разориться на фрак или смокинг. Затем, обрадовавшись, точно при виде возлюбленной, Мартин заметил, что к ним приближается Эрвинг Уотерс, этот образец профессиональной нормы. Но Уотерс кивнул и прошел мимо. Трижды Мартин загорался надеждой и разочаровывался, и вот вся гордость его исчезла. Ради Леориного счастья…

«Я ни капли не огорчился бы, если б она пошла танцевать с самым пустым вертопрахом в университете и дала бы мне отставку на весь вечер. Что угодно, лишь бы дать ей повеселиться! Умаслить Дьюера?.. Нет, это единственное, чего я не снес бы: подлизываться к этому гнусному снобу… Или решиться?..»

Пфафф Толстяк, только что явившийся, вкатился в зал. Мартин кинулся к нему с раскрытыми объятиями:

— Хэлло! Пфаффи! Ты без дамы? Знакомься с моим другом — мисс Тозер.

В выпуклых глазах Толстяка выразилось одобрение румянцу и янтарным волосам Леоры.

— Оч-чень рад… Начинают новый танец… не окажете ли честь? — пропыхтел он так галантно, что Мартин готов был его расцеловать.

Он и не заметил, как простоял в одиночестве весь танец: прислонился к колонне и радовался. Высокий альтруизм охватил его… Равно не замечал он и девиц, сидевших у стен в ожидании приглашения.

Затем Мартин увидел, как Пфафф представил Леору двум шикарным дигаммовцам, один из которых пригласил ее на следующий танец. После этого она получила приглашений больше, чем могла принять. Мартин поохладел в своем восторге. Ему казалось, что Леора слишком крепко прижимается к своим кавалерам, слишком покорно следует их движениям. После пятого танца он возмутился: «Конечно! Ей-то весело! Некогда даже заметить, что я стою тут один — да, стою и держу, как дурак, ее шарф. Ей-то хорошо! Но я, может быть, и сам не прочь потанцевать… И улыбается до ушей этому балбесу Бриндлу Моргану, рас… рас… распроклятому идиоту… О, мы с вами еще поговорим, сударыня! А эти подлецы из кожи лезут, чтобы отбить ее у меня — единственную, кого я любил и люблю! И только потому, что они лучше меня танцуют и накручивают всякие пошлости… Треклятый оркестр шпарит такой подмывающий мотивчик… А она-то развесила уши на их дешевенькие комплименты и… Да-с, у нас с вами, сударыня, будет еще ласковый разговор!»

Когда она вернулась к нему, осаждаемая тремя расшаркивающимися студентами, он буркнул:

— О, ты обо мне не тревожься!

— Ты хочешь получить этот танец? Он, разумеется, за тобой.

Она глядела ему прямо в лицо; она совершенно не владела искусством Маделины сообразовываться в своем поведении с наблюдателями. Через всю напряженную вечность антракта, пока Мартин хмурился, она болтала о паркете, о размерах зала, о своих «шикарных партнерах». Как только грянул снова оркестр, Мартин протянул к ней руки.

— Нет, — сказала она, — мне нужно с тобой поговорить.

Она увела его в угол и напустилась на него:

— Рыжик, в последний раз я терплю, чтобы ты глядел на меня ревнивыми глазами. О, я знаю. Слушай! Если нам оставаться вместе — а так тому и быть, — я буду танцевать со всеми, с кем только вздумаю, и буду с ними дурачиться, сколько вздумаю.