Фёдоров смущённо улыбнулся, как бы извиняясь за беспорядок, вызванный необходимостью.

– Найдём – скажем. – Он не отрывал взгляда от тетради со стихами. – Вы, должно быть, знаете какую то тайну, господин Есенин. Вы растёте на глазах. Насколько я могу судить, творчество ваше становится всё шире и ярче. Я рад сказать вам об этом. – Он бережно положил тетрадь на край стола, как бы подчёркивая этим своё уважительное отношение к искусству. – Вот мы и встретились с вами, Сергей Александрович, только уже не на поэтическом диспуте, а в несколько иной обстановке. Сказать вам откровенно, господин Есенин, я об этой встрече искренне сожалею. А ведь я предупреждал, когда впервые увидел вас у суриковцев, что не там ваше место, малонадёжное оно, зыбкое слишком... – И строго велел полицейскому: – Довольно, Фролов. Всё. Отойдите к порогу.

Дворник Никифор очнулся:

– Я же вам сразу разъяснение дал: попусту идёте, господа хорошие, зря время изводите...

– А ты помалкивай! – прикрикнул полицейский чиновник. – Не твоего ума дело.

Есенин пристально, ненавидящими глазами смотрел на Фёдорова.

– Ну и что вы нашли?

– Пока ничего подозрительного. Но дайте срок – найдём. Кем доводится вам эта барышня? Кто она? – Полицейский чиновник покосился на Анну, смирно сидящую у окна.

– Не ваше дело.

– Зачем же так грубо, Сергей Александрович? Мы же знакомы не первый день, и мы интеллигентные люди.

– Прикажете рассыпаться в любезностях за то, что ворвались в чужой дом, учинили этот... ералаш? Должно быть, это ваш стиль – переворачивать всё вверх дном. Не люди – варвары! – Он взглянул на двух полицейских, что стояли у двери, рослых, мордастых; один из них сжал пальцы в пудовый кулачище: попадись такому под лихую руку – пощады не будет.

– Имейте в виду, господин Есенин, мы при исполнении служебной обязанности. За одни эти оскорбительные афоризмы я имею полную возможность привлечь вас к ответу. Но я этого не сделаю из чувства уважения к вашему призванию. – Усы полицейского чиновника шевельнулись от усмешки. – Кто знает – пути Господни неисповедимы, – возможно, из вас выйдет что то путное. Чем чёрт не шутит! И тогда начнут меня склонять как гонителя русской поэзии, как притеснителя поэтов. Вон Пушкин, например, или Лермонтов... Их теперь хвалят, их изучают, монументы им возводят. А представителей законной власти, которые якобы мешали им жить, подвергают презрению и хуле. И не только, так сказать, нас, мелкоту, рядовых, но и представителей власти августейшей!.. Я не хочу, чтобы из за вас трепали моё доброе имя... Как часто бывает у вас эта барышня?

– Часто, – сказал Есенин.

– Вас связывает... как бы это выразиться... чувство взаимной симпатии или сближают иные какие интересы?

Есенин с усилием удерживал себя от резкостей.

– Нас связывает чувство взаимной симпатии.

– Это похвально, – сказал полицейский чиновник. – Вы молодые, всё у вас впереди... Кстати, скажите, господин Есенин, где вы храните листовки, которые, несмотря на строжайшие запрещения, вы распространяете среди рабочих? Кто вас снабжает этой, простите, заразой?

– Я никогда не видел листовок и не знал, что их где то и кто то распространяет.

– Вы к тому же неплохой артист, Сергей Александрович. – Полицейский чиновник принуждённо рассмеялся. – Лучше всего у вас получается, по моим наблюдениям, наивность. Прямо таки святая невинность! Ну ничего, всё это до поры до времени... А где сейчас находится Агафонов?

– Вы же спрашивали об этом, – сказал Есенин. – Я вам ответил: не знаю и знать не хочу. Я видел его всего один раз, причём в вашем же присутствии.