У ворот, как и несколько часов назад, вынырнул из темноты отец, задержал. Он был потрясён происшедшим более, чем сын. Голос его осел до хрипоты, он поминутно откашливался, но голос не прояснялся, подводили нервы.

– Ну вот, докатился! Вот как оно обернулось без отцовского то глаза! По моей манере жить плохо – такой ты сделал вывод. А по твоей так, гляди ка, ещё хуже! Да c... – Отец суетливо потоптался, кашляя. – Что молчишь как истукан?

– Мало ли что взбредёт им в голову, – невнятно возразил Есенин, скрывая от отца мрачные свои размышления. – С чем пришли, с тем и отправились.

– Значит, зря приходили? Да? Нет, парень, не зря! Вон они, бумажонки то твои, вовремя я подоспел. А если бы не подоспел? На минуту другую опоздал бы?.. Подумай, Сергей, обмозгуй всё хорошенько...

23 

Наутро Есенин пришёл на службу в угнетённом состоянии, замкнутый, молчаливый. Текст читал монотонно, невнимательно, и Мария Михайловна спросила с участием и беспокойством:

– Вы здоровы, Серёжа?

– Вполне. Поздно лёг вчера, писал... – Он заставил себя улыбнуться.

– Пожалуйста, сосредоточьтесь, – попросила женщина. – А может быть, домой пойдёте? Ляжете, отдохнёте...

– Нет, нет, – запротестовал он. – Давайте работать, я постараюсь. – И чуть было не обмолвился: «На людях мне легче...»

В перерыве Есенин, найдя в столовой Воскресенского, рассказал ему о вчерашнем непрошеном визите полиции. Корректор задумчиво крошил в пальцах кусочек хлеба.

– Непрошеный, говорите, визит? Внезапного и непрошеного тут ничего нет. Всё закономерно. Но я всё же был уверен, что до этого не дойдёт. Это нам ни к чему, это слишком большая плата за столь малые дела. Где вы взяли листовки, опять у Митрофанова?

– У другого. Тоже печатника.

– Нерасчётливые ребята! Ладно, я их предупрежу.

– Зачем же? – Есенин недоумевал. – Разве в революции участвуют по выбору?

– Безусловно. В революции каждому бойцу отведено своё надлежащее место. И задачи у каждого свои. Для революции в большей степени, чем в каком бы то ни было другом деле, нужна жесточайшая и умная дисциплина. Иначе последует неминуемый провал. У нас есть опыт – девятьсот пятый год... – Корректор откинул сползшую на очки русую прядь. – Устрашились небось, когда увидели в своём жилище полицейские мундиры?

Есенин сознался:

– Боязно, Владимир Евгеньевич, с непривычки то...

– К таким посещениям никто ещё не привыкал. У меня четырежды производили обыски, и знаете, с каждым разом сердце щемило всё больнее и больнее: а вдруг найдут то, чего я не углядел сам, не успел спрятать, о чём уже и позабыл вовсе. А то и нарочно могут подсунуть что нибудь с провокационным умыслом, чтобы, придравшись, выслать за пределы владений московского градоначальства... Но, Сергей Александрович, вихрь закрутился, он несётся по России с ураганной силой – остановки ему нет! Вы с вашим характером и темпераментом в сторонке не застоитесь. Будьте осторожны. И возню с листовками прекратите. Найдутся другие, более опытные, те умеют заметать следы. А вы пишите, Есенин, о родине, о закатах, о яблонях в цвету, о русских девушках, о России. Это необходимо, и у вас это хорошо получается.

Поднимаясь из столовой наверх, Есенина догнала Анна.

– О чём ты секретничал с Воскресенским? Небось он поздравлял тебя с первым боевым испытанием? Его влияние на людей неотразимо.

– Он сказал, что мне надо писать, что стихи о России для меня важнее прокламаций.

– Он прав, Серёжа. Конечно, прокламации – это дело таких людей, как Воскресенский. Говорят, что он возглавляет подпольную партийную организацию в типографии.