Сытин смотрел удивлённо.

– Лучше всего сравнить вас с Павлом Михайловичем Третьяковым. Вы очень похожи по деятельности своей – Третьяков собрал для народа лучшие произведения живописи, а вы, Иван Дмитриевич, издали для народа Пушкина, Толстого, Чехова...

– Не понимаю вас, – прервал его Сытин. – Это похоже на спичи, которые произносят на званых обедах. А у меня, как видите, чаишко да бублики.

– Я хочу сказать, что глубоко уважаю вас и мне тяжело сознаться...

– Вы что, аванс, что ли, пришли просить? – высказал догадку Сытин. – Так к чему же это красноречие? Я и так велю бухгалтеру...

– Нет нет... – заторопился Есенин. – Что вы? Разве бы я посмел? Тут дело труднее.

– Говорите попроще, – попросил Сытин. – Я университетов не кончал. Люблю ясность, простоту выражений.

– Боюсь, Иван Дмитриевич, что сочтёте меня неблагодарным, не так поймёте.

– Да ну вас, ей богу, – усмехнулся Сытин. – Говорите начистоту.

– Увольте меня из корректорской! – выпалил Есенин и увидел удивление, даже недоумение, сразу обозначившееся на лице Сытина. – Работой доволен, – зачастил Есенин, – жалованьем тоже, коллектив преотличный. А уйти мне надо. Мне, Иван Дмитриевич, скоро двадцать лет. У отца моего в этом возрасте уже двое ребят было. Своим делом мне надо заниматься. Или вы считаете, что я всю жизнь буду корректором?

– Поэт вы, стихотворец, – задумчиво сказал Сытин. – В наших журналах уже печатаетесь...

– Вот вот, – подхватил Есенин, – Поэт я. То есть это ещё надо доказать. Делом доказать. Публикациями, книгами. А совмещать корректорский труд и писание стихов невозможно. Поймите меня. Тут: или – или. Как это у Достоевского: «Тварь я дрожащая или право имею?» Хочу, Иван Дмитриевич, попытаться существовать литературным трудом. Собрал я книжицу. Может, в Питер съезжу. Словом, прошу отпустить меня... как чижа в день Благовещения.

Сытин молчал, подперев левой рукой подбородок. Есенин не знал, что Сытин издали следил за ним, читал всё, что успел напечатать Есенин, расспрашивал о нём корректора Воскресенского, редактора детских журналов Попова и других сведущих людей. По его суждению, Есенин вот вот, возможно, будет отмечен в России как один из лучших молодых поэтов.

– Вот что, Сергей Александрович, – печально заговорил Сытин. – Не маленький я, чтобы мне разжёвывать кашу. Понимаю вас в лучшем виде. И сознаюсь: не отпустил бы я вас, то есть не посоветовал бы отрываться от корректорской. Жизнь, она штука сложная и жестокая. Но мне известно, что скоро вас призовут в армию. А в армию идти – это не к тёще на блины. До армии вам надо в лепёшку разбиться, а издать первую книжку стихов. Знаю: готова она, «Радуницей» прозывается, и без Питера тут, видно, не обойтись. Вот моё вам доброе слово. Напишу я вам сейчас записочку к бухгалтеру, пусть он даст вам расчёт. За хорошую работу пусть добавку даст, это я в записке обговорю. А вы, получив расчёт, зайдите в типографию, попрощайтесь с товарищами. Наслышан я, что по душе вы всем пришлись. А потом, как говорится, ни пуха вам, ни пера.

Есенин сидел, едва сдерживая слёзы. Сытин начал на клочке бумаги писать мелким почерком распоряжение в бухгалтерию.

Не отрываясь от писания, Иван Дмитриевич вдруг заворчал, что не вязалось с его бодрым, жизнерадостным обликом:

– Между прочим, жаль, вы при расставании не вспомнили о нашем типографском музее. Горький – фигура! – и то в наш музей зашёл...

– Я был много раз в музее, – попытался оправдаться Есенин.

– «Был, был», – передразнил его Сытин. – Мало быть, надо слыть.