Положив журналы и газеты на стол, он недоверчиво спросил:

– А как тебе оплачивают то, поштучно, что ли?

– Нет. Построчно.

Отец повёл плечом, усмехнулся:

– Чудно! За такое баловство, и построчно! Сколько же тебе платят за строчку?

– Пятиалтынный.

Александр Никитич развёл руками:

– Ничего не понимаю!

Он снова взял со стола газету «Путь правды» и, найдя стихотворение «Кузнец», ткнул пальцем в его текст:

– Вот тут напечатана строчка «Зажигай сердца пожаром». Три слова. Это, выходит, за каждое слово дают по пятаку?

– Выходит, так.

Александр Никитич вдруг мотнул головой и упрямо взялся за своё:

– И всё равно на стишки не проживёшь. Не дело это, а баловство, и деньги эти построчные вроде картёжного выигрыша. Нынче были, а завтра сплыли. – Посуровев, насупив брови, отец жёстко, не щадя сыновнего самолюбия, спросил: – Кто из вас больше получал в корректорской – ты или Анюта?

– Анна больше.

– Это почему же?

– Я всё больше подчитчиком был, а Анна у Сытина семь лет служит. Она опытный корректор.

– Вот видишь. Даже когда ты у Сытина служил, и то Анюта в семью больше приносила. А теперь, того гляди, в нахлебниках у неё окажешься. Негоже это. Мужик в семье главный добытчик. Ты ещё маленьким был, когда дед твой, Фёдор Андреевич, угнал твою родительницу в Рязань на заработки и приказал ей высылать на прокорм тебя по трёшнице в месяц. Узнал я об этом в Москве – и сразу с тестем в спор: «Не требуй с Татьяны трёшек. Мой сын Сергей – буду на него по почте высылать сколько надо». – Помолчав, добавил обдуманно и веско: – И ты не моги даже думать, чтобы тебя Анюта содержала.

Сергей хотел было спокойно и терпеливо объяснить, что будет работать как вол и на жалованье жены не рассчитывает, но Александр Никитич резко, рывком поднялся со стула и, нахлобучивая картуз, обронил на ходу:

– Вот тебе мой отцовский сказ!

И громко хлопнул дверью, чего с ним раньше никогда не случалось.

Есенин смотрел в окно. Семицветье радуги всё ещё трепетало, но и радуга, и майское небо, и весенняя зелень тополя для его глаз потускнели, лишились свежести и яркости.

Есенин по своему любил и уважал отца, и чем жёстче, суровей и несправедливей были отцовские поучения, тем они большую боль несли его легкоранимому, незащищённому сердцу. Он тоскливо посмотрел на недописанный черновик, ждущий его на столе. Нет! Сейчас нечего и думать о работе над стихотворными строчками. Даже рвущаяся в открытое окно откровенно счастливая, задорная трель скворца казалась ему минорной, почти печальной. Он нетерпеливо ждал возвращения Анны. Прикинув, что полученных в типографии денег хватит на поездку в Крым, к Чёрному морю, он решил обрадовать Анну этим, как казалось ему, заманчивым предложением.

Но Анна вернулась домой не одна, а со своей матерью, Марфой Ильиничной.

Обе они выслушали предложение Есенина о поездке в Крым не только без восторга, но и с недоумением.

Анну огорчил прежде всего уход Есенина из типографии. Она давно уже ждала этого, но всё же поступок Есенина она сочла необдуманным, да он и не посоветовался с ней... Практичная и опытная в житейских передрягах Марфа Ильинична, выручая дочь из неловкого положения, сказала:

– Я вам, Сергей Александрович, вот что посоветую. Если уже вам приспичило ехать к морю, поезжайте, голубчик, один. У Аннушки, я знаю, срочная и неотложная работа. Отпуска ей сейчас не дадут. Да и не женское дело – ехать с трахты барахты. Поезжайте, подыщите там уголок для жилья и телеграфируйте Аннушке. К тому времени и отпустят её недельки на две три. Мы с Романом Григорьевичем и билет Аннушке купим, и в вагон усадим, вам останется только встретить.