– «Про лисицу», – произнёс он и чуть приглушённо, но чётко стал выговаривать строку за строкой, изредка выразительно и скупо взмахивая рукой:

На раздробленной ноге проковыляла,

У норы свернулася в кольцо.

Тонкой прошвой кровь отмежевала

На снегу дремучее лицо.

Ей всё бластился в колючем дыме выстрел,

Колыхалася в глазах лесная топь.

Из кустов косматый ветер взбыстрил

И рассыпал звонистую дробь.

Как.желна, над нею мгла металась,

Мокрый вечер липок был и ал.

Голова тревожно подымалась,

И язык на ране застывал.

Жёлтый хвост упал в метель пожаром,

На губах – как прелая морковь...

Пахло инеем и глиняным угаром,

И в ощур сочилась тихо кровь.

Девушка некоторое время молчала, озадаченная: как этот тихий, стеснительный с виду мальчик может обладать такой покоряющей силой чувства?

– Это напечатано? – спросила она.

– Нет ещё. То, что опубликовано, мне кажется слабым и бледным.

– Первые шаги, Серёжа, всегда робки и неуверенны, – поучал Евдоким. Навалившись грудью на стол, он растопырил сильные и чистые пальцы. – Только ты – ни Боже мой! – не трусь! Не сворачивай с главной дороги на побочные тропы – на простор они не выведут! Как в жизни: сперва ученик, потом подмастерье, а там – глядишь – мастер первой руки...

Есенин улыбнулся: победа, знал он, не даётся трусам, а он жаждет победы – честной, с превосходящими силами своего растущего таланта. И конечно, жаждет славы...

К еде Есенин чуть притронулся, бережно положил вилку рядом с тарелкой и откинулся на спинку стула, разглядывая случайную знакомую. Она вспыхнула под его изучающим и, как ей показалось, снисходительным взглядом и как будто сжалась вся и тоже отложила вилку. Чтобы побороть смущение, она подняла голову, и чёрные глаза её встретились с синими глазами Есенина.

– Пересаживайтесь в мой тарантас. В нём вам будет удобнее. Лошади резвые, быстро домчат...

Есенин дотронулся пальцами до её руки – пальцы его были холодные, а её рука горячая, и девушка вздрогнула, словно окунулась в родниковую воду. И не передалась ли в этом прикосновении извечная тоска в блужданиях за счастьем?

– Благодарю вас. – Есенин едва заметно улыбнулся одними глазами. – Мы с Евдокимом Петровичем как нибудь доберёмся, надо будет – заночуем в пути, .нам не к спеху.

Евдоким приподнял бокал:

– Предваряя, так сказать, завтрашний обед...

– Сергей остановится у вас?

– В моей мастерской, если позволите. Запах свежих стружек кружит голову!

– Где вы живете, я знаю. – И уже с откровенным любопытством взглянула на Есенина, и он чуть склонил голову, то ли разрешая, то ли приглашая. – До свидания, спасибо за компанию!.. – И пошла между столиков к выходу, отрешённо озирая сидящих, храня под опущенными ресницами некую тайну, словно только что обнаружила клад драгоценностей. Она села в коляску, и вороные сразу взяли рысью.

Скоро Есенина и Евдокима позвали к дрогам – сивая лошадка отдохнула, наелась и бодро затрусила по спуску с перевала. Пассажиры заняли места на возу. Евдоким нагнулся к Есенину:

– Знаешь, с кем ты имел честь сидеть за одним столом? С дочкой нашего богатея, обрусевшего грека Рафтопуллова. У него громаднейшие табачные плантации, виноградники, винные погреба, особняки, пароходы, сотни рабочих... Бывал я у него не раз. Щедрый, между прочим, господин. И дочку эту с малолетства знаю. Бегала, помню, по лестницам. Мне и невдомёк было узнать, как её зовут, а сейчас спросить постеснялся. Хороша, выровнялась девица, красавица!

Есенин вырос среди русых северянок, в них отмечал он и красоту, и женственность, и обаяние.