– Понравился ты мне, парень. – Евдоким уже немного захмелел, подкрутил русые усы. – Погода хорошая, Серёжа, загоришь как головешка. Вернёшься домой – не узнают. Ты работаешь или проходишь курс наук?

– И работаю и учусь.

– Вот это одобряю и хвалю! – Евдоким выпил ещё стакан, крякнул и затряс кудрявой головой: – Хорошо!

В это время к духану подкатила коляска с открытым верхом, запряжённая парой сытых вороных лошадей, выплыла из горной голубизны подобно видению. В коляске, опрокинувшись на мягкую спинку, сидела молодая девушка, держа над головой шёлковый зонтик от солнца. Щекастый кучер в синей сатиновой рубашке проворно соскочил с облучка и хотел помочь барышне выйти из коляски, но она своенравно дёрнула плечом, парень, отступив на шаг, склонился, услужливо изогнув спину. Она, черноокая, с длинным разрезом глаз, с неспокойными, будто летящими бровями, войдя в духан, окинула взыскательным взглядом столики, приметила свободное место и подошла к Есенину и Евдокиму.

– Не занято? Я могу присесть?

– Пожалуйста, барышня. – Евдоким смахнул со стола крошки рукавом. – Пододвигайтесь смелее! – В голове его уже загулял хмель, на переносье высыпали светлые капельки пота, колечки усов выгнулись ещё задорнее, круче.

Девушка улыбнулась:

– А я вас помню, вы приходили к папе приводить в порядок его кабинет. Маленькая тогда была...

– Верно, случалась такая оказия. Как же вы меня запомнили?

– По гусарским вашим усам. – Она засмеялась, обнажив ряд белейших влажных зубов. И, повернув голову, внезапно спросила Есенина: – Как вас зовут?

– Сергей.

– Странно, я впервые вижу такую пшеницу на голове.

– Волосы мои выгорели на крымском солнце, пока я ехал сюда.

– А у меня вот никак не выгорают. – Она опять беспечно засмеялась, весенне сверкнула грачиным крылом чёрная грива её волос, брови полетели к вискам.

Из двери выскочил круглоплечий, по татарски раскосый духанщик, ловко подсунул девушке карточку, та рассеянно пробежала названия блюд.

– Дайте нам что повкуснее и поскорей. Не забудьте бутылку сухого вина, холодного. И накормите моего возницу...

– Всё будет подано. – Духанщик поклонился и отошёл. Вместо него появился официант, проворно забрал грязную посуду, сменил скатерть, раскидал чистые тарелки и приборы, поставил бокалы – всё это небрежно, мастерски, как бы играючи. Есенин следил за его ловкими руками фокусника, а девушка безотрывно, до дерзости смело глядела на него, к смуглости щёк прильнул горячий румянец.

– Вы служите или учитесь? – пытливо спросила она Есенина, нарушая ставшее тягостным молчание.

– Я был в типографии корректором, а по вечерам посещал университет Шанявского. Сейчас нигде не служу.

– Чем же занимаетесь?

– Я пишу стихи. – Он сказал об этом без стеснения, без ложной стыдливости, но и без кокетства и хвастовства, с убеждением в том, что это его главное жизненное дело.

– Стихи? – удивилась она такой неожиданности, и брови её опять стремительно, как ласточки, полетели к вискам. – И они у вас получаются?

– Да. – И сам поразился твёрдости своего ответа.

– Вас что же, уже печатают? – В её вопросе где то глубоко глубоко таилась насмешечка.

– Пока немного. И не лучшее.

Евдоким снова подкрутил усы, как то приосанился: вот, мол, какого я жильца подхватил!

– Может быть, вы прочтёте что нибудь? – попросила девушка. И тотчас пожалела о своей просьбе: сколько она уже наслушалась стихотворного щебета молодых людей, а то и просто рифмованного бреда.

Есенин всегда с большой охотой читал свои стихи в любые часы суток, в любом месте, любому человеку, вдохновляясь, испытывая при этом чувство ничем не омрачённой радости.