– У нас дома гульба по случаю моего возвращения под отчий кров, – без рисовки, но с насмешкой говорила Лола, – а я посидела немного, тошно стало от скуки, не переношу выкриков, бестолковых споров, пьяных поцелуев; потихоньку выбралась из за стола и улизнула сюда.

Она шла впереди. Есенин глядел на её затылок – чёрные волосы полированно блестели в лунном сиянии, – на худенькие плечи и улыбался: забавная, видать, девушка, явилась к незнакомому человеку так, будто знает его давным давно, не побоялась ни пересудов, ни сплетен; ну а эта простота в обращении – безусловно московская.

– Как же вы так? К вам пришли гости, а вы исчезли?

– Ну и пусть! – Она обернулась, удлинённые глаза сверкнули дикостью. – Знаете, я все эти дни думала о вас. Самой противно! В Москве считалась недотрогой, молодые люди на цыпочках обходили меня стороной, а тут – смешно сказать! – сама с собой никак не слажу. Тянуло прийти к вам на другой же день, да опасалась, что подумаете обо мне не так, как есть на самом деле. Чем вы меня купили?..

– Я не купец, Лола.

– Я не в буквальном смысле... А я вас купила? – Она спросила это лукаво, приглушая этим своё волнение, крутила сложенный зонтик. Ждала.

Есенин развеселился, вдруг коснулся лбом её виска:

– Я же не продаюсь, милая. И чем вы можете меня купить, интересно? Нет такого богатства...

– Хотя бы откровенностью, похожей на признание. – Она словно ослепла от обиды, отвернулась и стала смотреть на море, не видя его.

Он понял, что сказал не то, прозвучала фальшивая, несвойственная ему нота бестактности и небрежности. Взяв её под руку, раскаялся:

– Не обижайтесь, я неуклюже пошутил. Но за признание спасибо, а я в нём нуждаюсь чрезвычайно.

Они поужинали в какой то харчевне. Лола выпила вина, и сразу в глазах спрессовалась темень, зубы, белые и ровные, поблескивали, она возбуждённо смеялась и щебетала без умолку, легко, сама не замечая, касалась пальцами его руки, сквозь белую кружевную кофточку проглядывали смуглые плечи. Потом они брели по набережной, прислушиваясь к печальным ропотам моря, вдыхали свежесть, летящую над морской равниной, бесконечной, как вечность. Есенин читал ей стихи, вкрадчиво, завораживающе, точно по секрету, склоняясь к её уху. Иногда она останавливалась и ознобно вздрагивала: его шёпот казался ей колдовским. А он, сознавая, что теряет над собой власть и поступает нехорошо, привязывал к себе эту милую девушку. Он успел увериться, что жажду славы ему не утолить никакими увлечениями, не заменить ни одной женщиной, какой бы она ни была. И в то же время без женщин он был бы нищим; ему необходимо было тепло, внимание, женская ласка, и он брал всё это жадно, ненасытно, часто не догадываясь, что совершает что то недоброе, эгоистическое, непорядочное.

Есенин проводил Лолу до белого особняка с ярко освещёнными окнами, из них, распахнутых настежь, летели в тишь неразбериха голосов, клочья музыки, звон стекла.

– Всё ещё торчат, пьют, едят, орут! – Девушка не скрывала раздражения. – Возвращаться неохота... До завтра, Серёжа, жди меня на пляже. – Внезапно она обняла его, прижалась на миг к его плечу и метнулась за узорчатую решётку сада, мелькнула на дорожке белая кофта, исчезла.

Они встречались каждый день, а дни летели, всё убыстряясь, укорачиваясь, сужаясь во времени: Есенин, сам того не подозревая, привязывался к Лоле всё крепче, его трогала её доверчивость, чистота, бесхитростная преданность. Анна всё не ехала, несмотря на его настоятельные просьбы. Это рождало в нём раздражение, он нервничал. Он обнаружил в себе даже мстительное чувство к ней.

Лола всё время старалась занять Есенина и однажды наметила поездку к водопаду. Пара вороных поджарых лошадей, запряжённых в ту самую коляску, которую он видел мельком на перевале, задержалась возле дома Евдокима.