– Сироты остались, вдовы...

Вознесенский подтвердил:

– Вдовы и сироты будут и потом, сотни, тысячи.

Есенин встал вкопанно, словно натолкнулся на невидимую стену, изумлённо, мертвея, спросил почти шёпотом:

– Тысячи? Сотни тысяч? Что это значит? Война?

– С каждым днём мы к ней всё ближе и ближе, – безжалостно, провидчески говорил корректор, – а она, война, не пощадит ни пролетария, ни мужика. Старуха с косой вдоволь потрудится на русской ниве. Да и не только на русской.

Вошла Анна, запыхавшаяся, с капельками пота, блестевшими на лбу, – видно, сильно торопилась, – с ходу села на стул, уронила руки на стол перед собой, с тайным обожанием поглядела на мужа.

– Я думала, ты один, Серёжа. А у тебя, оказывается, гость. Здравствуйте, Владимир Евгеньевич! – Она вопросительно взглянула на Воскресенского, затем опять на мужа. – Что нибудь произошло?

Есенин резко бросил перед ней скомканную газету.

– Вот почитай, опять пролилась кровь!

Анна быстро пробежала глазами сообщение и, казалось, осталась равнодушной, – таким был её характер, она внешне не проявляла эмоций, их достаточно выказывал муж с его чувственной безудержностью.

– Что же другое ты мог ожидать от царской полиции? Чем больше власть обессилевает, тем она чаще применяет штыки, пули.

Она поднялась, пошла на кухню, изящная, стройная, в белой кофте с чёрным галстуком, в длинной юбке с широким поясом, охватывающим тонкую талию.

– Проголодались, наверно. Сейчас приготовлю ужин...

Корректор усадил разволновавшегося Есенина на прежнее место.

– Успокойтесь, Сергей Александрович. Этот кровавый акт не останется без последствий, он ударит по сердцам рабочих, всколыхнёт трудовой люд, вдохнёт в него волю к борьбе. Лягут поперёк улиц баррикады, как в пятом году. Атмосфера накалена, насыщена горючими парами, – поднеси только спичку и – взрыв!

– Надо что то делать, – сказал Есенин, склоняясь, решая, пальцы обеих рук утонули в густоте волос. – Сижу вот, вымучиваю стихи про собаку, ощенившуюся в закуте. А кому это нужно? В такое время...

Воскресенский, тая улыбку, поблескивая очками, погладил плечо Есенина:

– Не отчаивайтесь, мальчик! Может быть, ваши то слова про собаку прозвучат посильнее иных речей, шибко революционных внешне, по форме, но обнажающих пустую душу.

– Я то же самое твержу ему, – подхватила Анна. – Пробудить в людях доброту и милосердие – это ведь очень важно и нужно, вселить в них чувство человеческого достоинства и величия. Это насущно и во время революции, и в пору реакции.

– Совершенно справедливо, Аннушка. Вот мы послушаем про собаку и решим вкупе и влюбе – годятся эти стихи грозной революции или действительно не до них сейчас. Читайте, Серёжа...

Комкая дрожащими пальцами край скатерти, распалённо трепеща ноздрями, Есенин стал читать прерывистым, осевшим голосом – кому бы он ни читал, всё равно волнение перехватывало ему горло:

Утром в ржаном закуте,

Где златятся рогожи в ряд,

Семерых ощенила сука,

Рыжих семерых щенят...

Осторожный, но требовательный стук в дверь прервал чтение. Голос поэта словно бы споткнулся на полуслове, вопрошающе замер. Бочком, крадучись проскользнул в неширокую щель приотворенной двери полицейский чиновник Пётр Степанович в партикулярном платье – лёгкий чесучовый костюм, соломенная шляпа, на лице приклеенная улыбка, пики усов угрожающе воинственны.

– Извините, что вторгаюсь без приглашения: не по своему влечению или капризу, но по строжайшей обязанности. – Он тужился говорить по образованному, интеллигентно, но в мирном и неожиданном его визите крылась смутная угроза.