– Серёжа дома?

– С Евдокимом в сарае. Два раза выходил глядеть на дорогу. Ждёт.

Есенин уже спешил к ней, почти бежал по садовой тропе. Не отставал от него и Столяр. Лола и Есенин сели в коляску, солидно, по барски.

Коляску покачивало на неровностях горной дороги, рессоры, пружиня, тонко скрипели. А по сторонам громоздились пегие дикие скалы с острыми зубцами, с ледяным блеском. Они источали прохладу, смывая жару вниз, к подножию гор. Лошади вспотели от натуги, но взбирались на изволоки безустанно, громко фыркали, мотая головами. Лола, поёживаясь, придвинулась плотнее к Есенину, он обнял её за плечи, привлёк к себе.

– О чём думаешь? – спросила она. – О ком тоскуешь?

– Я ехал сюда, рассчитывая устроиться на работу, печататься. А тут, оказывается, своих поэтов ворох!

Она на минуту отстранилась и взглянула на него как бы издалека, счастливая догадка озарила её лицо.

– Хочешь, я попрошу папу выпускать газету? Тебя назначат редактором отдела поэзии, будешь печатать свои стихи. Беспрепятственно! – Она произнесла это с таким порывом, с таким страстным желанием облегчить его долю, что он поразился её наивной вере в лучшее, в благополучное, и тут же отметил её желание удержать его возле себя.

– Это несбыточно, Лола. Назревают страшные события: война.

Девушка властно повернула его лицо к себе, утопив пальцы в жёлтых его волосах, сощурясь, тревожно вглядывалась в его глаза: правду говорит или выдумывает, пугает? Он был озабочен, и это беспокойство отдаляло его, делало чужим. Она горестно вздохнула, отвернулась и стала смотреть на голые каменистые обрывы, на тёмные бездонные пропасти. Молчала, болезненно сведя чёрные брови. Её охватило минутное чувство страдания и страха.

Лошади тихо тащили коляску, с каждым шагом, с каждым поворотом уходя всё выше и выше. Уже близились ледяные пики на гребнях гор, город внизу затягивался маревом, тускнел, на море опускалась сизая наволочь, сквозь неё лишь проступали белые жгуты пенных волн.

Лола словно бы очнулась от печальных раздумий, положила руку на горло, сказала приглушённо, усмиряя подступившие слёзы:

– Мне всё равно, что нас ждёт: война, революция, светопреставление – ничего не страшно, лишь бы ты был со мной...

Он промолчал, восхищаясь её смелостью: такая жена – достояние.

Лошади сами остановились на площадке. Ущелье справа полнилось гулом, поток воды летел с горных высей и на краю бездны обрывался и падал, рождая радужные брызги. Эта шумная, безостановочная власть воды и грохота затягивала взгляд, стесняла душу, вызывая тоску... Лола положила руку на плечо Есенина:

– Серёжа, хочешь, я приду сегодня в твою мастерскую? На всю ночь?

Есенин понял: дальше скрывать уже нельзя, это было бы равносильно преступлению.

– Лола, я женат.

Голос его растворился в гуле падающей воды, но она расслышала. Отступив, прижала ладони к груди, прошептала с суеверным страхом:

– Ой, Серёжа!.. – Она была бледна, как зима. Подступила к краю обрыва, казалось, ещё одно движение – и полетит в пропасть. Есенин схватил её и оттащил к коляске.

– Поворачивай назад! – крикнул он кучеру. – Живо!

Весь обратный путь Лола молчала, сразу как то осунулась и повзрослела. Сдерживаемое отчаяние мешало ей дышать...

Есенин, дождавшись, когда из Москвы прислали на дорогу деньги, уехал домой. В день отъезда утром к домику Евдокима подкатила пара вороных лошадей, на облучке коляски горбился тот же мордастый парень, он сказал Есенину неприветливо, басом:

– Барышня велели отвезти вас на станцию.

9

После того как были опубликованы стихи Есенина в петербургской большевистской газете, после бесед его с Воскресенским, он стал зорче всматриваться в жизнь России, в происходящие в ней события, – а они разворачивались круто и стремительно, насыщенные грозовой мощью.