У Есенина опять сладко затосковало сердце – ждал бабушку. Маленькая, ссутуленная под ношей годов, она расторопно сбежала с крыльца, всплеснув сухонькими ладошками, сложила их у подбородка.

– Серёженька! Сыночек!.. Приехал!..

У Есенина защипало глаза от слёз, в голове, обгоняя друг друга, пронеслось всё, связанное с бабушкой, незабвенное, дорогое: вечера, когда он засыпал под монотонные её утешения от обид; бесконечные лесные и полевые дороги, ведущие к монастырям, отдых в пути среди богомолок, ночлеги в незнакомых избах, богослужения, которым не было конца, стояние на коленях на жёстком полу, поклоны – лбом в каменные плиты, молитвы, согласное пение хора; лучший, лакомый кусочек, прибережённый для него; защита от гнева строптивого деда – неповторимое детство, осенённое бабушкиной заботой и лаской... «Милая бабушка, – отметил он с печалью. – Постарела, как будто усохла вся...»

– Серёженька, ненаглядный! – с нежностью повторяла она и, суетясь возле него, целовала в плечо. – Ягодка моя!.. Зорька чистая!.. Солнышко вешнее!..

– Ну, пошла причитать, – проворчал дед с недовольством. – Теперь до вечера не отстанет... Веди его в избу. Ты обедал, Сергей?

– Нет.

– Видишь! Соловья баснями не кормят. Парень есть хочет, а она ему про зорьку...

Бабушка цепко держалась за локоть внука, не отпускала.

– Идём, сынок. Творожку тебе припасла, свеженького. И сметана удалась нынче.

Дед, идя следом за ним в дом, отметил не без гордости:

– А ты, Сергей, изменился немало, окреп, в мужика выравниваешься... – Прежде чем сесть за стол, дед вполголоса произнёс молитву: – «Очи всех на тя, Господи, уповают, и ты даеши им пищу во благовремении, отверзавши ты щедрую руку свою и исполнявши всяко животно благоволения», – и перекрестил грудь.

За обедом старик мирно, с весёлой забавой поглядывал на внука.

– Нет, не выйдет из тебя учитель, Сергей, чует моя душа. Не годишься ты в учителя, не солиден, и мозги твои вверх тормашками. Стишки помутили мозги то. Стихи не псалмы. Уведут они тебя туда, откуда хода назад нет. С пропащей дороги никто ещё не вертался – шли к своей погибели без всякой задержки. К погибели катиться легко. Пустое дело всегда легше. А ведь человеком мог бы вырасти, если б пожелал. Всё при тебе: умён, молод и на вид непрост...

Есенин не обижался. Он ел пшённую кашу с топлёным молоком и слушал деда так, будто речь шла не о нём, а о ком то постороннем – такая у него была способность. А собственные мысли неслись своим чередом. Бабушка заступилась за внука:

– Что ты каркаешь над ним, как чёрный ворон! «Не выйдет учитель... К погибели катишься...» Как только язык поворачивается!.. Дите он ещё, не видишь? Всё переменится пятнадцать раз. И стихи свои забросит...

– Нет, бабушка! – горячо возразил внук. – Не заброшу.

– Ага! – возликовал дед. – Что я говорю!

Бабушка растерянно остановилась посреди избы, крынка вздрогнула в её руках, молоко плеснулось на пол.

– Неужели не бросишь, Серёжа? – Поставив посуду, она опять молитвенно сложила ладошки у подбородка. – Господи, оборони его!..

Есенин лукаво рассмеялся.

– Ты не так просишь Бога, бабушка, надо просить по другому: Господи, помоги ему писать хорошо – на всю Россию!

Дед Фёдор Андреевич отодвинул от себя чашку, ладонью смел со стола хлебные крошки, отправил их в рот.

– Ну, Серёга, шутки в сторону!.. Погляди ка на меня.