В беседке, выкрашенной нарядно и весело – белое с жёлтым, – собрались Клавдий Воронцов , племянник отца Ивана, в лёгкой рубашке с открытым воротом; Тимоша Данилин, сын бедной вдовы, воспитанник священника, студент Московского университета, длинный, худощавый, с застенчивой и робкой улыбкой; Николай Сардановский , взрослый и скептический, с гитарой в руках; девушка с чуткими и внимательными глазами, с завитком над высоким лбом, русая коса как бы оттягивала голову, и от этого лицо вскинуто горделиво и чуть насмешливо; обняв рукой белый столбик беседки, она пытливо разглядывала Есенина...

Его окружили, передавали из одних объятий в другие, крепкие, пылкие от полноты чувств. Стало ещё более шумно и беспечно. Есенин остановился перед девушкой, решая: назвать себя или ждать, когда их представят друг другу. В то же время он чувствовал, что знает её давно, и это его крайне смущало.

– Моя сестра, – сказал Николай Сардановский, – очаровательная, хотя и очень строгая, Анна. Аня, это Серёжа, замечательный парень и поэт. – Он подсмеивался над ними.

Есенин густо покраснел.

– Аня! Как ты изменилась! Я не узнал тебя, честное слово. Ты совсем другая стала. Взрослая.

Брови её изумлённо взлетели вверх.

– Ты тоже изменился, Серёжа, – сказала она, протягивая руку, по девически худую и нежную. – Здравствуй, поэт!

– Не каждый пишущий стихи – поэт, – ответил Есенин, хотя, признаться, любил, когда его называли этим именем – «поэт». Оно казалось ему выше всех титулов, чинов и званий на земле! Лордов много, а Байрон один...

– Скромничает, – определил Сардановский. – Если ты, Аня, попросишь его почитать, он упираться не станет. С этой стороны я его изучил досконально.

– Это я и сама знаю, – сказала Аня. – Ты прочитаешь, Серёжа?

Есенин отступил, чтобы лучше видеть всех, вскинул голову и, глядя в глаза Анне, звонким, ликующим голосом произнёс:

Сыплет черёмуха снегом,

Зелень в цвету и росе,

В поле, склоняясь к побегам,

Ходят грачи в полосе.

Никнут шёлковые травы,

Пахнет смолистой сосной,

Ой вы, луга и дубравы, –

Я одурманен весной.

– Старо, Сергей! – крикнул Сардановский. – Это мы уже слышали!

Анна резко обернулась к брату:

– Ты слышал, а я нет. И сиди молчи... Читай, Серёжа!

Есенин читал Анне всё, что у него было написано до сих пор. И про озябших воробушков, и про Танюшу, и про глухариный свет зари...

Анна слушала, покорённая и его голосом, и его улыбкой, и голубым, проливным светом глаз, и красивыми словами стихов, и, когда он, окончив чтение, выдохнул как бы виновато «всё», она воскликнула восхищённо:

– Прелесть как хорошо! Спасибо, Серёжа!..

Николай Сардановский засмеялся.

– Ну, покорил, Сергей! Аня – девчонка с характером, ей мало кто нравится, а ты её сразил. С первого взгляда, с первого слова... – Он небрежно перебирал басовые струны гитары.

Есенин молчал, взволнованный.

Откуда то донёсся плотный топот конских копыт. Все обернулись. Мимо сада скакала на рыжей лошади помещица Кашина . Есенин подбежал к изгороди.

Кашина сидела в седле боком, длинное голубое платье, тяжёлыми складками свисавшее сбоку, прикрывало её ноги, шляпа скрывала лицо в загадочной тени, рука в длинной перчатке держала повод крепко и уверенно. Всадница давно уже миновала сад, а Есенин всё ещё смотрел ей вслед, не теряя из виду голубое платье и развевающиеся воздушные концы шарфа.

– Хочешь, я познакомлю тебя с ней? – предложил Тимоша Данилин, подойдя и остановившись сзади Есенина.

– Сейчас не надо, – ответил он.