– Как дома, сынок? Все живы, здоровы?

– Всё хорошо пока, – ответил Есенин. – Готовятся к сенокосу.

– Я послал деньги. Дошли?

– Получили. Мама велела сказать спасибо.

– А дочка, Шурочка, растёт здоровенькая? – В голосе отца неожиданно затеплилась нежность.

– Растёт. Хорошая девочка. Спокойная...

Замолчали. Беседа не вязалась. Не было в ней оживления, сердечности. Разъединяла какая то неловкость, недосказанность – отсутствовал живой обоюдный интерес. Сыну казалось, что прибыл он не вовремя, зря не предупредил письмом, свалился нежданно, как снег на голову. А отцу эта холодноватая, отчуждённая встреча представлялась малообнадеживающей: сын не изменился к лучшему, это заметно. Наоборот, он укрепился в своих заблуждениях и на поводу у отца не пойдёт – упрямый, своенравный. «Ладно, – думал Александр Никитич. – Поглядим, чья возьмёт. Живёт пока на всём моём...»

– Учение как проходит? Скоро заканчиваешь?

– Ещё год. Скорее бы уж. Это не школа, папаша, – не то монастырь, не то тюрьма. Только стен каменных да решёток нет.

– Но эта, как ты выражаешься, «тюрьма» чему то научила тебя и учит. «Тюрьма» забудется, а знания останутся при тебе.

– Чему то научила, – согласился сын неохотно. – Одна радость – учитель по литературе, умный и добрый человек.

Отец молча склонил голову: не зря сын похвалил учителя, и именно по литературе – значит, сговорились, нашли друг друга, и хорошего ждать теперь неоткуда. Александр Никитич уже заранее зачислил учителя в свои враги: не туда толкает парня, в пропасть толкает. Ему стало жаль сына. В этот момент взгляд его как бы прорубил время, и он отчётливо увидел там, вдали, своего Сергея, уже взрослого, сбившегося с пути попрошайку, хитрованца в рванье и опорках, каких нередко встречал и в своём магазине, и в соседних ночлежках, и в трактирах, спившихся, пропащих, а заодно и себя увидел, растерянного, виноватого, не сумевшего единственного сына вывести в люди. У него заломило вдруг сердце, и он незаметно пытался прижать его рукой. Потом одумался, одёрнул себя. «Что же это я заранее то мучаюсь? Зачем наговариваю на парня? Почто ему быть обязательно пропащим? Не такой он... Он, по всему видать, скромный, уважительный, глаз боится поднять, как девушка... Да и годы небольшие. На дело определится, и забудется прежнее баловство. Ну, положим, пишет стихи. Со всеми, говорят, это случается в юности. Даже хозяин мой не избежал этой забавы. А, видишь, прошло... Главное – вовремя за ум взяться. Окончит школу, вызову к себе, к работе приставлю...»

– Выходит, по твоему, один учитель и есть хороший во всей школе, что по литературе? – осторожно спросил Александр Никитич после некоторого молчания. – Остальные, выходит, никуда и не годятся?

– Отчего же... – Под ногу Есенина попался камешек, и он перекатывал его, не выпуская из под подошвы ботинка. – Есть и другие... Например, священник отец Алексей Асписов. Интересный человек, остроумный, не больно сильно вдалбливает в нас церковные премудрости. Священное Писание сам не любит, считает его, я думаю, выдумкой, глупостью.

– Хорош священник да ещё учитель, если считает всё, что касается церковных наставлений, глупостью.

– Он, может быть, и не считает. Зато я считаю.

– Ах, ты... – Отец впервые взглянул на сына в упор, точно не узнавая, и усмешка сузила его синие и кроткие глаза. – Может быть, ты полагаешь, что стихи твои дороже Священного Писания?

Сын старательно перекатывал камешек под подошвой; ему очень не хотелось огорчать отца, но не сдержался – правда взяла верх.