– А вы кто будете, позвольте полюбопытствовать? – спросил Есенин.

– Я? Я из лучшей части человечества, – ответил длинноволосый несколько наигранно. – Я странник на путях жизни, неутомимый искатель истины и справедливости. И странник, по всему видать, вечный, никогда не встречающий справедливости, ибо её на этом свете нет.

Александр Никитич, точно оберегая сына от сомнительных мудростей, попробовал урезонить волосатого странника:

– Владимир Евгеньевич, вы опять за своё... Мы покушать пришли, а не слушать ваши россказни. Я их уже слышал, а сыну они ни к чему... Неугомонный вы, никогда по человечески не побеседуете, всё норовите занозы всадить. Беда с вами!..

Волосатый радушно протянул младшему Есенину руку.

– Воскресенский. Корректор из типографии Сытина. – Он кивнул в сторону большого здания, стоящего напротив чайной. – А вас как звать, юноша?

– Сергей.

Они прошли в глубину помещения к столу, за которым сидело ещё двое таких же, как Воскресенский, косматых и подвыпивших. Графин с водкой был окружён гранёными стопками, на тарелках – селёдка, колбаса, хлеб. Александр Никитич и этих знал и поздоровался с ними за руку, уважительно.

– Всё веселитесь, ребята, попиваете, и горя вам мало...

Чёрный и носатый, как грач, отозвался:

– Горе у того, Александр Никитич, у кого забот по горло. А у нас какие заботы? Посидеть в кабачке, порассуждать с друзьями, вот и всё.

– Оно и видно...

В чайной стоял гомон, прорывались внезапные, то басистые, то визгливые, вскрики, возникала вдруг песня и тут же обрывалась, и говорить поневоле приходилось громко.

Александру Никитичу освободили место, Есенин приткнулся на краешек стула рядом с Воскресенским, тот обнял его, придвигая плотнее к себе; в сизой табачной мгле лицо его будто расплылось вширь, волосы взлохматились ещё больше, а стёкла очков поблескивали ярче.

– В Москве первый раз?

– Первый, – ответил Есенин.

– Это хорошо: значит, всё ещё впереди. Незнакомый город вроде книги, впервые взятой в руки, – не знаешь, про что в ней написано, и хочется скорее прочитать...

– Люди – тоже книги, – изрёк человек, похожий на грача, чёрный и носатый.

Воскресенский тотчас подхватил:

– Верно! Каждый человек – это, брат, книга, написанная природой. Иной раз до слёз обидно бывает, господа, на авторшу этих книг – не очень то старалась над своими произведениями, поленилась: эх, сколько же выпустила она книг скверных, лживых, жестоких, глупых, просто бездарных... Но попадаются среди огромных этих тиражей экземпляры выдающиеся – по глубине содержания, по красоте изложения, по дерзости мысли. Природа тут не поскупилась, не пожалела своего гения... Да, брат, есть такие личности, такие умы – гиганты! – что гордостью сердце занимается, оттого что живёшь в одно время с ними, ходишь по земле. Вы любите читать книги?

– Люблю, – ответил Есенин. – Очень.

Александр Никитич принял от полового чайник, стаканы с блюдцами, налил чаю, пододвинул хлеб, колбасу.

– Ешь, сынок... А вам, Владимир Евгеньевич, скажу, что он не только книги читает, но и сам пишет...

Заявление отца удивило Есенина: в словах его слышались и ирония сожаления, и в то же время похвальба, даже хвастовство.

– Он стихами балуется, – продолжал отец. – Бумагу марает без устали, будто заговорённый кем или заколдованный...

Воскресенский откинулся и взглянул на Есенина как бы издали.

– Ну конечно же стихами! – воскликнул он восхищённо, точно раскрыл тайну. – А я при первом же взгляде на вас подумал что то в этом роде, но точного определения не вывел.