– Давно.

Воскресенский всё так же, откинувшись, радостно улыбаясь, смотрел на Есенина.

– Скажите, Сергей Александрович, вам уже говорили, что у вас какая то необыкновенная голова, светлая, от неё свет исходит...

– Говорили, – Есенин осторожно отхлебнул из стакана чаю.

– Я так и подумал... – Воскресенского вдруг взбудоражила какая то мысль, и он ещё более оживился. – Хотите, Серёжа, я вас познакомлю с настоящим поэтом? С таким, кто печатается...

– Я буду вам признателен, Владимир Евгеньевич.

– Белокрылов Иван Алексеевич . Знаете такого, читали?

– Читал... Он пишет в основном для детей. Читал «Кобзаря» Шевченко в его переводе.

Есенин был рад, что познакомился с таким интересным и понимающим человеком: Москва огромна, людей в ней пропасть, а случай послал ему именно такого, какой был нужен.

– Вот и отлично, что читал!

Похожий на грача поднёс Воскресенскому наполненную стопку.

– За вас, Сергей Александрович, за нового поэта! – произнёс Воскресенский возвышенно.

– За поэта! – повторили друзья, выпивая.

– Спасибо, – прошептал Есенин растроганно; он отодвинул от себя и стакан и хлеб с колбасой: есть уже не хотелось.

Александр Никитич строго выпрямился, взглянул на Воскресенского суховато и отчуждённо.

– Это не солидно с вашей стороны, Владимир Евгеньевич, – выговорил он. – Вы ещё не прочитали ни одной его строчки, а уже нарекли его поэтом. Что это – недоразумение, или насмешка, или просто, извините, спьяна словами сорите? Нехорошо это, милостивый государь. Забивать подростку голову неприлично. Она и так у него забита чепухой...

– Стихи не чепуха, – серьёзно возразил Воскресенский, моментально трезвея. – Это, если хотите знать, высшее проявление духовной красоты человека!

– Знаем мы её, эту красоту. Не больно шибко она греет, ваша красота. И к Белокрылову вашему идти ему незачем. Другие дела есть, более толковые!

– Папаша, – тихо произнёс Есенин, умоляя его замолчать.

– Что «папаша»! – Всегда уравновешенный, не ронявший достоинства отец возвысил голос – почувствовал неожиданную опасность для сына и встал на защиту. – Ты что, хочешь сделаться таким же, как они? Сидеть в кабаках, пить водку и болтать чёрт знает о чём? Бродягой хочешь быть, бездомником?! Вечным студентом!.. Никогда! Не позволю!..

– Александр Никитич... – Воскресенский снял очки и зажмурился, будто его больно ударили по лицу; ему стало стыдно; прядь волос сползла на бровь, беспомощно повисла...

Александр Никитич резко поднялся. Он поглядел на корректора, слепого, с висящей прядью перед лицом и пожалел о сказанном.

– Ты уже поел, Сергей? Тогда идём домой. – Александр Никитич отсчитал деньги, положил их на стол и двинулся к выходу, прямой, строгий, неподкупный.

Есенин задержался на минуту.

– Не обижайтесь на него, Владимир Евгеньевич. Это он так, от волнения. Боится он за меня...

– Я всё вижу, Серёжа. И всё понимаю. И не из обидчивых я. Всегда ставил себя выше мелких обывательских дрязг и обид. А вы не сдавайтесь, Серёжа. Завтра я за вами зайду в середине дня...

– Буду ждать. До свиданья...

10

В магазин Александр Никитич пришёл раньше обычного: ему не терпелось показать хозяину сына. Он принёс с ледника четверть разделанной туши, разрубил её на мелкие части и заставил сына раскладывать их по прилавку и на полках. Облачившись в белый халат, Есенин как умел помогал отцу, всё время тяготясь какой то неловкостью, стеснённостью в движениях.