– Рубите же!

Первый удар оказался слишком слабым, второй – чересчур сильным, кость хрустнула, точно фарфоровая, и рассыпалась в осколки, осколки полетели на пол. Он проворно подобрал их и сложил на бумагу.

– Вот, извольте...

Женщина немо мигала кукольными глазами. В голосе прозвучала укоризна:

– Поваляли по полу, а потом даёте.

– Не хотите брать, ступайте к другому продавцу или в другую лавку.

– Как вы разговариваете! Ничего себе, приказчик... Я пожалуюсь хозяину.

Есенин, приблизив к ней лицо, сказал вполголоса, как по секрету:

– Хоть самому царю. Не боюсь.

Сзади Есенина появился отец. Как он мог очутиться тут?

– Доброе утро, Анастасия Витальевна! Вы чем то расстроены? Вам не угодили? – Он приметил неумело завёрнутое мясо в её руках. – Я вам выберу другой кусок...

– Спасибо, не надо. – Она с удивлением глядела на молодого продавца. – Это ваш ученик?

– Сын, Анастасия Витальевна. Он вас не обидел?

– О нет! Хороший мальчик. Очень своеобразный... – Узенький рот её растянулся, и в улыбке показались ровные белые зубы; она ушла.

– Что ты ей наговорил? – спросил отец с беспокойством.

– Ничего особенного.

– Я её знаю лет двенадцать, это прислуга профессора Стрельбицкого. Впервые вижу её такой расстроенной. Нагрубил небось?

– Она долго ковырялась в мясе... Из терпенья вывела!.. Я посоветовал ей идти в другой магазин, если здесь не нравится.

– Я так и думал! – воскликнул отец с досадой. – Какое ты имел право выходить из терпенья? Это всё твоё?

– Если не моё, так позволено надо мной мудровать?

– Она не грозила пожаловаться хозяину?

– Обещала. А я ответил: хоть самому царю.

У отца безвольно повисли руки.

– При таком обращении с людьми ты на любой работе не удержишься. Что мне делать с тобой, Сергей, не знаю. Честно тебе говорю: не знаю. Осталась одна надежда – хозяин. Он обещал приставить тебя к делу. Уж постарайся быть с ним поучтивей, сынок... – Отец провёл по его рукаву пальцами, и в этом прикосновении было столько просьбы, даже мольбы, что сыну стало не по себе.

– Не беспокойся, папаша. Я постараюсь.

– Сними халат, в костюме ты лучше выглядишь...

Но халата снять Есенин не успел. В магазин вошёл высокий поджарый человек, пропустив впереди себя женщину; она была вся в белом – белое платье, белая шляпа, белые перчатки до локтей.

– Хозяин, – шепнул отец. – И с супругой.

Женщина своенравно вскинула голову, ленивым взором обвела помещение. За прилавком среди других продавцов приметила нового человека. Стремительно подступила. Оглядела его без всякого стеснения.

У новенького из под халата виднелась белая рубашка, галстук, завязанный пышным бантом. Есенин смотрел на неё так же прямо, со скрытой дерзостью. Он уже чувствовал в себе, быть может ещё неосознанно, покоряющую мужскую силу, хотя она лишь едва едва давала о себе знать.

У женщины было молодое лицо, зоревой цвет кожи, нос привздёрнут, губы податливые, сложенные капризно. Она была красива, но красота её, плотская, неодухотворённая, не вызывала поклонения. Есенин понял, что женщина спесива, неумна, а характер у неё вздорный и неуравновешенный.

– Ты ученик приказчика?

Хоть и оскорбительно прозвучал вопрос, но Есенин ответил с любезностью, на какую только был способен:

– Сын приказчика, сударыня.

– Сын? Чей же именно?

– Александра Никитича Есенина, если позволите.

Они некоторое время молчали, разглядывая друг друга.

– Ты у нас будешь служить?

– Мечтаю.