Они вышли на набережную. Есенин остолбенел, у него как будто оборвалось дыхание. Прямо перед ним, за рекой, охваченные красной кирпичной стеной с гребнем зубцов поверху, тесно сомкнулись церкви, соборы, звонницы неповторимой красоты. В полуденном солнце плавилось и стекало вниз золото куполов – оно лилось бурными потоками, разбрызгивая пригоршни огненно жёлтого жаркого света, ослепляя взгляд. И над всем этим великолепием, над первозданностью стольного града Руси проплывали, громоздясь друг на друга, груды синих облаков, медленные, как века.

– А туда можно попасть? – спросил Есенин, не отрывая взгляда от золотого чуда.

– Можно, – ответил Воскресенский. – Я вам всё покажу... А сейчас не станем задерживаться, нам предстоит попасть во многие места.

По Устьинскому мосту они перешли Москву реку и бульварами поднялись вверх к Покровским воротам; на площади и перед казармами маршировали солдаты, отрабатывая строевой шаг.

– Надежда и защита царя и отечества, – бросил на ходу Воскресенский. – Начнётся война – первыми превратятся в кашу.

– А вы думаете, война скоро начнётся? – Есенин, живя в глухом углу, вдали от политических центров, где свершаются события исторического значения, если и задумывался о таких понятиях, как «война», «революция», то эти раздумья были отвлечёнными – через прочитанное о Наполеоне, Робеспьере, Емельяне Пугачёве. Тут же речь шла о сегодняшнем, о завтрашнем дне.

– Война начнётся. Её не так уж долго остаётся ждать. А за войной и революция грянет... – Слова Воскресенского звучали буднично, но смысл их потрясал воображение.

В доме Грибова по Большому Харитоньевскому переулку они поднялись в двенадцатую квартиру, где проживал поэт Белокрылов.

– Смелее, юноша! – подбодрил Есенина Воскресенский. – Иван Алексеевич, конечно, поэт уже признанный, имеющий печатные труды, но человек простой, свойский. Я учу его детей разным наукам и всяческим житейским премудростям. Так что не робейте.

– А я и не боюсь, – без всякой рисовки сказал Есенин, хотя в подсознании невольно страшился этой встречи.

– Кто там пришёл, Феня? – послышалось из дальней комнаты, когда они вошли в просторную квартиру.

– Владимир Евгеньевич! – доложила кому то миловидная девушка – горничная, – открывшая дверь.

– Можно к вам, Иван Алексеевич? – Рокочущий голос Воскресенского заполнял всю квартиру. – Только я не один. Со мной талантливый поэт Сергей Есенин.

– Одну минуту, – донеслось из за двери, и уже совсем иным тоном рассыпалась воркотня, окрашенная недовольством: – Где вы их отыскиваете, Владимир Евгеньевич? Все у вас поэты, и все непременно талантливые. Только зря вы их обольщаете. Нет ничего вреднее, чем сказать бездарности: «Ты талант...» Щедрая душа у вас...

Барские снисходительные слова били по вискам: «Нет ничего вреднее, чем сказать бездарности: «Ты талант...»

Это, выходит, он, Есенин, бездарность?.. Кровь отлила от его лица, и от минутного трепета, испытанного только что, не осталось и следа. «Белокрылов ведь знает, что я слышу его, – подумал Есенин. – Значит, он заочно, не прочитав ни одной моей строки, зачислил меня в бездарности».