Они не спеша вернулись в беседку.

9

На дворе было ещё светло, а полуподвал уже налился мглой: кирпичные здания, стоящие напротив, навсегда заслонили солнце.

В «молодцовской» шла субботняя уборка. Кровати и тумбочки были сдвинуты с «насиженных» мест, табуретки и скамейки стояли на столе вверх ножками. Александр Никитич любил порядок и чистоту. Босые, засучив до колен штаны, жильцы из вёдер плескали на пол воду, потом ожесточённо тёрли половицы швабрами.

Окна, всегда наглухо закрытые, чтобы не задохнуться пылью, сейчас были распахнуты настежь, и в помещение стекал шум улицы – тарахтение окованных железом колёс, прыгавших по булыжнику, стук каблуков на тротуарах и крики ребятни, снующей по тесному переулку...

Сам Александр Никитич – тоже босой – шлёпал по лужицам со щёткой в руках, снимал паутину, затянувшую углы.

Василий Тоболин, спускаясь по лесенке с ведром воды, бросил на ходу:

– Никитич, там тебя спрашивает какой то парень.

– Что ещё за парень?

– Приезжий, должно. У лестницы стоит... – И хрипло крикнул наверх: – Эй, друг, катись сюда!

– Кто там? – Александр Никитич насторожился.

– Это я, – отозвался Есенин, неуверенно сходя в полусумрак; котомку, снятую с плеча, он держал за лямки.

– Сергей! – Александр Никитич заметно смутился, что сын застал его за столь несвойственным занятием. – Ну, здравствуй!.. А мы тут решили прибраться, а то живём как в хлеву... И посадить тебя некуда, вот беда. Пойди погуляй во дворе пока... Мы скоро.

Сын заметил неловкость отца, пришёл на выручку.

– Зачем я буду зря сидеть? Стану воду таскать.

– Вот и ладно, – сразу согласился Александр Никитич, отобрал у Василия Тоболина ведра и отдал их сыну. – Тащи! – И с наигранной бодростью крикнул, входя в помещение: – Пошевеливайтесь, ребята!

Есенин с охотой исполнял своё дело, оно забавляло его; к тому же ему нравилась артельная работа, когда в воздухе носится бодрость и брызжет веселье. Ребятишки, столпившись у колонки, только и ждали момента, чтобы нажать рычаг и пустить тугую струю воды в ведро. Грязную воду рабочие выливали прямо во дворе, возле помойного ящика – высохнет!

Через час уборка была закончена, «мебель» расставлена по местам, стол застелен свежей белой бумагой. Пахло мокрой древесиной, гуталином – рабочие начищали обувь.

– Всё, Никитич, – доложил Василий. – Доволен?

– Спасибо. Молодцы! – Александр Никитич польщённо улыбался. – Не заупрямились. Не забастовали...

– Если бы не ты, Александр Никитич, – ответил дружок Тоболина Артем Самсонов, возчик, – может, и забастовали бы. Один чёрт: конура и есть конура, как её ни прихорашивай!

– Ничего, Артем, для себя старались, хоть воздух почище будет. – Василий Тоболин кивнул на Есенина, скромно стоявшего у стола. – Сынок пожаловал, Никитич? Помощник. К делу приучать станешь? Самая пора...

Александр Никитич ответил уклончиво:

– Он ещё школу не закончил...

Рабочие, принарядившись, один за другим покидали общежитие – кто куда.

– Ушли и мы, Никитич, – сказал Василий Тоболин. – Развлечься желательно...

– Не очень то сильно развлекайтесь, ребята, – попросил Александр Никитич. – И не припоздняйтесь. Не булгачьте народ... – Проводив всех, он обратился к сыну: – Выйдем, посидим на воздухе.

Они пересекли стиснутый зданиями дворик, сели на скамеечку. Здесь было уединённо и не так шумно. Из раскрытого окна углового дома вырывались резкие звуки граммофона и визгливый голос выкрикивал слова: «Ах, мне мама подарила муфту для мужчин.