Она сняла наконец цепочку. И Сергей Павлович попал в пещеру, полную сокровищ, судя по тому рвению, с каким хозяйка ее охраняла. Кроме полумрака и пещерной сырости, о сокровищах здесь ничто не напоминало. Разве что двурогая вешалка красного дерева была раритетом да треснувший телефонный аппарат.

— Бедновато живешь, бабуля, — высказался Волнистый.

— Ась?

— Чайку, говорю, попьем?

— Коли угощаешь, так и попьем, милок. Воды — ее в кране сколько хошь.

Значит, она не слышит только того, чего слышать не хочет. Хитрая бабка. И — скупердяйка. Ни одной новой вещи в квартире нет, все времен еще доперестроечных. Интересно, сколько же она за комнату дерет? Поди спроси. «Ась?» Сергею Павловичу удалось заглянуть только в одну из комнат. Вторая была заперта. На кухне, куда Волнистый прошел вслед за хозяйкой, было так же убого. Обои поверху давно отошли, и кто‑то приклеил их скотчем прямо к штукатурке. На стенах потеки, масляные брызги, чашки с трещинами.

Сергей Павлович представил вдруг, как две девушки приехали в эту квартиру. Что они, интересно, почувствовали? Не желание вырваться отсюда любой ценой? Ходили по магазинам, смотрели на витрины, видели ценники. И понимали, что уплатить за все это придется немалую цену. Одна и заплатила. Жизнью.

Хозяйка уже пристраивала на плиту ободранный чайник. На стол перекочевали и чашки. Сергей Павлович с опаской потрогал отколовшуюся ручку и спросил:

— У тебя, бабушка, родственники‑то есть?

— Да пока не объявились, милок, — вздохнула хозяйка. — Муж умер, деток Господь не послал. Пенсию государство платит да комнатку одну сдаю.

— Дорого берешь?

— Да мы, милок, с тобой завсегда договоримся, — уклончиво ответила бабулька.

— Меня твои квартирантки интересуют, — сказал Сергей Павлович.

— Ась?

— Ты, бабушка, поближе сядь. А то мы с тобой как в испорченный телефон играем. Документ у тебя есть?

— Да ты, никак, разорить хочешь бедную старушку? Налогов‑то я не плачу, нет. Да за что платить‑то? За конуренку мою, с которой кормлюсь кое‑как? И обижать тебе грех старого человека, — забормотала хозяйка.

— Тьфу ты, господи! — не выдержал Сергей Павлович:

— Типун те на язык! Не упоминай имя Господа нашего всуе, — замахнулась на него бабулька сухоньким кулачком.

— Да не хочу я ничего знать про твои налоги! Пусть другие разбираются. Меня квартирантки твои интересуют, еще раз внятно тебе, бабушка, говорю. Девушки, что здесь жили. Одну Викой звать, другую Натальей.

— Да ты кто будешь‑то, милок?

Волнистый почувствовал, что терпение его иссякло. Но надо взять себя в руки. Сергей Павлович набрал в грудь побольше воздуха и попробовал еще раз:

— Ты, бабушка, чайку попей. С тортом. Тяжело тебе живется?

— Ох, милок, тяжело. — Она жадно глянула на торт. Волнистый разрезал шпагат, открыл коробку. Она уставилась на кремовые узоры. Потом забормотала: — Вот Наташенька тоже с душой. Бывало, печенье к чаю принесет или пряников. Как садится за стол, так опять же: давай, бабушка, со мной поужинаешь. Поначалу‑то плохо питалась. Все кефир да этот, как его? Йогурт. Сосиски, опять же, да макароны я ей отваривала, когда к ужину. А уж потом хорошо стала жить. А кавалер‑то ее, тот и вовсе — богатый мужчина. Видный.

— Он сюда приходил?

— Как не приходить? Поначалу‑то тихо мои девки жили. Цельный месяц никаких гостей. Днем все работу искали, вечером телевизор смотрели.