Хартли крепче обхватил Алтею, когда все ее тело судорожно сжалось в его руках. Один взгляд на ее лицо, в ее широко раскрытые затуманенные глаза, и Хартли понял — у нее видение. Он молил Бога, чтобы оно не предрекало опасности или, что еще хуже, смерти одного из его друзей. Он крепче обнял ее, шепча успокаивающий вздор и поглаживая по спине, выжидая, пока Алтея придет в себя и сможет понять — он здесь, рядом с ней.

Заглянув в свою душу, Хартли обнаружил полное отсутствие неловкости или страха. Он обнаружил там только одно: беспокойство за Алтею. Ведь она еще слишком слаба после нападения, чтобы перенести какое-нибудь пугающее видение. Вернувшись оттуда, куда унесло ее видение, она высвободилась из его объятий, схватила свой альбом и принялась быстро делать наброски увиденного. Хартли поспешил к двери, позвал дворецкого и приказал принести чай. Он уже вернулся на свое место и приготовился снова обнять ее, когда она сама рухнула в его объятия, закончив свой неистовый рисунок. Дар не должен быть таким жестоким к тем, кому он дарован, подумал Хартли, держа в объятиях ее дрожащее тело. В комнату быстро вошел Альфред и поставил на стол перед ними поднос с чаем и печеньем.

— Налей чаю, Альфред, — сказал Хартли. — Нужно, чтобы она выпила чаю и что-нибудь съела.

Алтея медленно отпила несколько больших глотков, глубоко вздохнула, чтобы унять возбуждение, кипящее в ней, и медленно освободилась из рук Хартли. Не хотелось давать Хартли надежду, которая может не сбыться, но придется рассказать ему все, это Алтея понимала. Она была уверена — увиденное ею уже произошло. Это произошло совсем недавно. Но определенно это не было видение настоящего или будущего. С тех пор как это случилось, все могло обернуться к худшему. Франция с пугающей регулярностью переходила от затишья к бурному кипению и убийствам.

— Плохо было, да? — спросил Хартли, подавая ей очень сладкий чай.

Алтея снова глотнула бодрящего чаю, прежде чем попыталась ответить ему. Хотя это и было эгоистично с ее стороны, ей хотелось насладиться тем, как нежно он поглаживает ее по спине, как заботится о ее благополучии. Как только она расскажет ему о своем видении и он посмотрит ее наброски, его ум и сердце будут заняты незавидным положением племянников. Потом укол совести прогнал все мысли о себе. Хартли нужно услышать о своих племянниках, и это важнее, чем его объятия и поглаживания.

— Больно, жестоко, но не плохо, — ответила она и указала на свой альбом. — Это было видение чего-то из недавнего прошлого, не из настоящего и не из будущего. Думаю, это поможет вам найти детей.

Алтея не удивилась, когда он схватился за альбом, как умирающий от голода хватается за корку хлеба, выброшенную богачом. Она знала, эти двое детей — все, что осталось от его семьи, не считая немногих дальних родственников. Хотя семья временами может быть истинным мучением, но когда ее нет, это плохо. Сама Алтея может считать себя счастливой — ведь у нее такое количество заботливых родственников, а значит, она никогда не бывает по-настоящему одинокой. Хартли же был совершенно одинок.

— Что вы видели? — спросил он, рассматривая рисунки, сделанные ею.

— Ферму, несколько коров и одну старую лошадь, — ответила она. — Возможно, ферма бедная. Думаю, они работают там. — Она нахмурилась. — Пожилая пара, которую я видела, приняла их несколько лет назад, наверное, сразу после того, как они убежали с берега.

— Однако вы все еще рисуете Жермен как парнишку.

Алтея внимательно посмотрела на рисунок, на котором она изобразила Жермен.

— Да. Значит, она такая и есть. Для этого должна быть веская причина. Ведь они с Байяром — дети аристократов-англичан.

— Какие-нибудь мысли о том, где это?

Алтея откинулась на спинку диванчика.