– Именем закона…

– Валите отсюда, – сказал Рома по-русски. Полицейские явно не поняли его, но в этом не было нужды – они сразу же узнали в нем наследника Белых цветов и переглянулись. Затем они молча попятились и поспешили туда, куда побежали Венедикт и Маршал, продолжая надеяться, что им все-таки удастся кого-нибудь арестовать.

– Джульетта, – сказал Рома, когда полицейские скрылись из виду. – Ты должна встать.

Но она не могла пошевелиться. И не хотела. Ее ярость прошла, и теперь ею овладело тупое оцепенение. Она так долго поддерживала огонь в своей груди, что не заметила, как там все выгорело дотла, и теперь, когда пламя потухло, на месте ее сердца зияла обугленная пустота.

– Зачем? – пробормотала она. – Ларкспур обманул нас. Он обманом заставил нас сделать за него грязную работу.

Рома вздохнул и опустился на корточки.

– Джульетта…

– Чжан Гутао не был ни в чем виноват, а я застрелила его. – Она не слушала Рому. – И чего мы достигли? Только продолжили кровопролитие…

– Не смей, – перебил он ее. – Не смей расклеиваться, дорогая.

О чем он? С ней все кончено. Она умерла.

– Я застрелила его, намеренно, хладнокровно. Он не причинил мне вреда и просил пощады.

– Мы пошли на осознанный риск, чтобы спасти тысячи людей. Ты стреляла ради Алисы. Ради того, чтобы спасти невинную жизнь. Возьми себя в руки. Ну же!

Джульетта сделала вдох. Сколько еще людей погибнет на их пути к настоящему чудовищу? И чем она вообще отличается от тех убийц, которые скрываются сейчас в этом городе и которых она пыталась остановить?

Она поняла, что плачет, только когда слезы закапали на ее руку. В глазах Ромы отразилась тревога.

Он попытался коснуться ее.

– Не надо, – выдавила из себя Джульетта, и дыхание ее пресеклось. Она оттолкнула руку Ромы. – Мне не нужна… твоя жалость.

Рома тоже опустился на колени.

– Это не жалость, – сказал он. – Ты сделала правильный выбор.

– Мы охотимся на чудовище, чтобы не дать ему опустошить город. – Джульетта вытянула перед собой окровавленные руки. – Но я… сама превратилась в чудовище.

Когда он захотел коснуться ее снова, она не остановила его. Он провел большим пальцем по ее щеке, вытирая слезу, она уткнулась лицом в его грудь, и его руки обняли ее, знакомые, незнакомые, родные.

– Чудовище не может скорбеть, – проговорил он, прижимаясь губами к ее волосам.

– А ты скорбишь? – чуть слышно спросила она. Не было нужды уточнять, что она имеет в виду, ибо они оба видели сейчас тот взрыв, загубленные жизни, пролитую кровь.

– Я скорбел, – так же тихо ответил он. – Скорбел месяцы, годы, оставаясь за воротами кладбища. Но я не жалею, что выбрал тебя. Какой бы жестокой ты себя ни считала, твое сердце бьется ради твоих людей. Поэтому ты и застрелила его. Не потому, что ты безжалостна. А потому, что в твоей душе живет надежда.

Джульетта подняла голову. Если Рома сейчас повернется, хотя бы чуть-чуть, они окажутся нос к носу.

– Я жалею о том, что мне пришлось выбирать, – продолжал он. Он говорил шепотом, но, несмотря на окружающий их шум и хаос, несмотря на вой сирен и крики полицейских, Джульетта ясно слышала каждое его слово. – Жалею о том, что кровная вражда заставила меня совершить это – я сделал то, что должен был сделать, даже если это сделало меня чудовищем в твоих глазах.