– По-моему, это интересно.

– Ты все еще разговариваешь со мной?

Венедикт торопливо прошел по коридору на кухню. Маршал вынимал сковородки и кастрюли, держа во рту веточку сельдерея. Венедикт даже не спросил его почему. Надо думать, этот малый грызет сырой сельдерей без всяких на то причин, просто так.

– А с кем еще я могу говорить? – откликнулся Венедикт, взгромоздившись на кухонный стол. – Ведь этот город становится все более опасным, правда?

Маршал вынул веточку сельдерея изо рта и взмахнул ею, показывая на Венедикта. Но тот молчал, и Маршал бросил веточку в мусорное ведро.

– Да ладно тебе, Веня, я просто шучу. – Маршал чиркнул спичкой и зажег газ. – Этот город всегда был опасным. Это средоточие грехов, сердце…

– Но разве ты не заметил? – перебил его Венедикт. – Как часто в последнее время мужчины в кабаре взбегают на сцену и пристают к молодым танцовщицам? Как они вопят на улицах, когда рядом оказывается слишком мало рикш, чтобы хватило на всех? Казалось бы, теперь, когда в Шанхае свирепствует этот психоз, количество посетителей в кабаре должно уменьшаться, но ночные заведения остались единственными, которые платят моему дяде без задержек.

В кои-то веки Маршал ответил не сразу, ему нечего было сказать. На губах его играла едва заметная улыбка, но в ней сквозила грусть.

– Веня. – Маршал заговорил было по-русски, но несколько раз замолкал, словно не находя верных слов, и в конце концов перешел на свой родной язык. – Дело не в том, что город стал более опасным, а в том, что он изменился, стал иным.

– Иным? – переспросил Венедикт, тоже перейдя на корейский. Все эти уроки не прошли для него напрасно, и, хотя у него был чудовищный акцент, говорил он свободно.

– Это помешательство уже свирепствует повсюду. – Маршал достал из сумки, стоящей у его ног, веточку кинзы и начал жевать ее. – Оно распространяется как чума – поначалу все случаи происходили у реки, затем оно проникло в центр города, а теперь людей везут в морг из особняков на окраинах. Те, кто хочет уберечься от него, остаются в своих домах, запирают двери, закрывают окна. А те, кому на все это плевать, те, кто страстен и горяч, те, кто любит то, что ужасно, – Маршал пожал плечами и взмахнул руками, подыскивая слова, – у них все просто зашибись. Они ходят куда хотят. Нет, город не стал более жестоким. Просто живущие в нем люди изменились.

Словно по сигналу послышался звон разбитого стекла. Маршал вздрогнул, а Венедикт просто повернулся, хмурясь. Они оба прислушались – вдруг это какая-то угроза? Затем последовали крики – кто-то в переулке ругался из-за долгов за аренду, значит, им незачем беспокоиться.

Венедикт спрыгнул с кухонного стола, закатал рукава, вышел в коридор, затем зашел в спальню Маршала и схватил его куртку.

– Все, пошли, – сказал он, вернувшись на кухню.

– О чем ты? – воскликнул Маршал. – Я же готовлю еду!

– Я куплю тебе поесть в уличном ларьке. – Венедикт бросил ему куртку. – Сегодня нам надо найти того, кого поразило это помешательство, но кто по-прежнему жив.

Если же в очередном переулке не было трупа, то было молчание. И везде лежали горы мусора, потому что жители были слишком напуганы, чтобы уносить его далеко. Венедикт почти испытал облегчение, когда они снова вышли на торговую улицу, вернувшсь в мир, где слышались разговоры уличных торговцев и тех, кто покупал у них товар. Вот он, настоящий город, настоящий Шанхай, а в его переулках теперь обитают лишь призраки, пустые оболочки прежней жизни.