— Ну как, можно связаться с начальством? Есть телефон? — спрашивает Энгманн.

— Нет телефона.

— Что же делать?

Страж растерян. Он думает, потом несет анкету. Энгманн заполняет ее на себя. Он ведь представитель правительства, а мы — его гости.

Пока идут все эти переговоры, брат сторожа приносит нам красные орехи масличной пальмы. Он ничего против нас не имеет, как, впрочем, и сам сторож. Ганец кричит Орлову, отошедшему на несколько шагов в сторону:

— Осторожнее! Там леопард!

— Как леопард?

Ганец доволен произведенным впечатлением.

— Вчера моя сестра была в лесу с дочкой. И дочка отбежала в сторону. И на нее прыгнул леопард. Он хотел унести ее, но мать услышала крик, прибежала, леопард испугался и исчез. Но он где-то неподалеку.

— А что с девочкой?

— Ее отвезли в больницу, на комбинат. Доктор сказал, что ничего опасного. Но зверь ее сильно ободрал.

Лес, такой солнечный и нестрашный, по-прежнему мирно шумит вокруг. Правда, мы теперь склонны улавливать в этом шуме тревожные нотки. Мы почти не встречали животных в Гане. Нам не попадались ни обезьяны, ни леопарды, ни олени, ни бегемоты. Только белки, грифы, змеи да насекомые не таились от нас.

Шлагбаум поднимается. Путь в лесное царство открыт. Та же узкая латеритная дорога, те же осыпанные красной пылью кусты по сторонам. Дорога пустынна. Лесовозы проходят по другому пути — здесь только легковые машины. Лес все глуше, и кажется, конца ему не будет. Если бы не красная пыль, можно подумать, что уже много лет, как здесь не было ни одного человека. Километров через тридцать, когда мы уже потеряли надежду добраться до цели путешествия, лес кончился. Сразу. И на широкой поляне показались корпуса комбината, коттеджи, теннисный корт и бильярд под сенью мангового дерева. Поляна изрезана асфальтовыми дорожками.

Все это напомнило какой-то затерянный город из романа Жюля Верна. Здесь, в глухой глубине африканских лесов, седовласый ученый роет шахту к центру Земли или готовит путешествие на Луну. Сейчас появится громадная машина, изобретенная в тиши кабинета близоруким чудаком…

Из-за поворота дороги доносится могучее рычание мотора. Навстречу и в самом деле выезжает громадная машина. Она желтая, высотой с двухэтажный дом, и в неспешной уверенности ее движения чувствуется мощь. За рулем — маленький африканец. Даже непонятно, как его слушается такая махина.

Эта махина — погрузчик стволов. То, что в Европе решается просто, здесь становится одной из самых сложных проблем. Ведь деревья достигают трех метров в поперечнике ствола. Соответственно велик и вес бревен. Не каждому автокрану под силу такой кругляк.

Мы подъезжаем к Управлению комбината, где на флагштоке развевается флаг, не похожий ни на один из знакомых нам флагов. Держава любит подчеркивать свою самостоятельность.

Мы опять сталкиваемся с несвойственной Гане строгостью, опять Энгманн, скрывая недовольство, заполняет анкеты и карточки. Наконец нас пропускают внутрь. В святую святых.

На комбинате Самребои два мира. Нигде в Гане мы еще не видели такого четкого деления. Мир коттеджей, теннисных площадок — мир шестидесяти англичан. И мир двух тысяч рабочих, живущих где-то за пределами тех мест, которые нам показали. Когда сопровождавший нас инженер говорит «мы живем», — это значит, он говорит о шестидесяти белых. Мы спрашиваем, не чувствуют ли себя работники комбината оторванными от остального мира. Он отвечает: «У нас два клуба с теннисными кортами и бильярдами». Это тоже только о шестидесяти, а не о двух тысячах.