На комбинате стоят новые машины, на комбинате делают то, что не делают нигде больше в стране, — высококачественную фанеру из красного дерева. Но все, вернее, почти все, что там производится, уходит за границу — в порту Такоради перестает существовать для Ганы.

На комбинате нас встретили очень вежливо, но сдержанно. Это был один из немногих дней в Гане, когда мы чувствовали себя не то чтобы во враждебном, но не в дружественном стане. Чувствовал это и Энгманн.

И когда лесная страна скрылась за высокими, еще не срубленными красными деревьями, разговор возвратился к тому, как лучше использовать лесные богатства Ганы.

— Перед нами задача — оторваться от гнета какао и создать другие резервы, — говорит Энгманн. — Вот если мы наладим экспорт леса, то это еще один шаг к укреплению экономики страны. Правда ведь?

Мы, конечно, согласны с Энгманном.

— Но просто увеличить вывоз леса — еще не выход, — говорит Антонов. — Ведь сейчас лес уходит в основном в виде бревен.

— Правильно. Значит, мы будем строить еще и еще комбинаты вроде Самребойского. Только наши, ганские. И фанера у нас своя будет, и шпон сможем экспортировать. Тут и экономия древесины, и за шпон нам заплатят дороже.

Энгманн замолкает. В окно машины влетает клуб красной пыли. За разговором не успели задраить все окна и въехали в шлейф встречного пустого лесовоза. Когда пыль в машине разрежается, заметно покрасневший Энгманн продолжает:

— У нас часто возникают трудности с землей, с использованием лесов.

Земля в Гане, как мы знаем, принадлежит вождям племен, и они вольны делать с ней все, что им заблагорассудится. Вожди отдают ее в аренду всевозможным лесопромышленникам, которые вырубают красное дерево, не принимают никаких мер, чтобы восстановить порубки, и оставляют после себя участки искореженного обедненного леса. Да и сами племена, которые еще практикуют подсечное земледелие, сводят ценные породы, а когда переходят на другие места, на покинутых полях вырастают леса-сорняки, не годные ни для какого промышленного использования. Площадь лесов в Гане постоянно уменьшается, и леса беднеют.

Существует в стране несколько лесных резервов. То есть тех участков, где государство может контролировать рубки.

Если такой участок сдается в концессию, государственные чиновники отмечают там деревья, которые можно вырубать, причем не только красное дереве но и другие ценные породы. В зависимости от числа и ценности деревьев концессионер и платит государству. Однако концессионер часто предпочитает оставить на месте менее выгодные для него породы, чтобы не тратить денег на вывоз. Но и эти резервы, разбросанные по всей стране, занимают куда меньшую площадь, чем земли племенные.

Управление лесного хозяйства старается заставить промышленников осваивать новые породы деревьев. Ведь многие из них, не уступая красному дереву, пользуются меньшим спросом из-за того, что о них мало знают. Вот и получаются ящики из красного дерева. Его рубят, рубят активно, а другие деревья остаются в лесах.

И Энгманн, и работники лесного управления, и мистер Смит — ярые сторонники организации государственных леспромхозов и лесопилок, где бы можно получать большое количество древесины для промышленных и строительных целей и «не забивать гвозди золотыми часами».

А там, в перспективе, видятся и целлюлозные комбинаты, и бумажные фабрики, и многое другое. Но пока все это — дело будущего. Леса еще толком даже не исследованы.

АШАНТИ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ОШИБКИ

Иногда непонимание возникает от нежелания понять.