Время от времени изменения в сознании пугали её. Что всё это означало? Она инстинктивно искала связи; это было частью её природы. Но какой могла быть связь между вспышкой света в её глазах и бурей высоко в небе? Вызывала ли буря свет у неё в голове — или всё было наоборот?

Жизнь продолжалась: бесконечные циклы передышек, сбора еды, Солнца и Луны, описывающих дуги в небе, медленного старения тела. И месяц за месяцем Мать всё глубже погружалась в странность своих органов чувств. Она начинала видеть связи повсюду. Казалось, будто мир был заплетён причинами и следствиями, словно паутинными нитями гигантского невидимого паука. Она чувствовала себя так, словно растворяется — её самоощущение рассеивалось.

Но во всех своих внутренних блужданиях она цеплялась за память о сыне, за память, которая напоминала бесконечную боль, словно у культи от ампутированной руки или ноги.

И постепенно смерть Молчаливого начала казаться ей центром, куда тянутся следы всех этих причин.

По общему молчаливому согласию лагерная стоянка была свёрнута. Люди готовились отправиться в путь.

Мать шла с ними. Проросток и другие почувствовали облегчение. Некоторые думали, что она могла настаивать на том, чтобы оставаться возле ямы в земле, в которой находились кости её сына.

После долгого перехода они добрались до нового лагеря, ближе к озеру, окружённому полосой грязи. Они натянули шкуры и сделали себе подстилки для сна. Но, пока засуха продолжалась, жизнь оставалась трудной, а дети и старики страдали.

Однажды Проросток принёс Матери голову молодого страуса. Шея была отрезана на длину руки под клювом, а голова была точно пробита копьём.

Повергнуть наземь быстроногого страуса — попасть прямо в крошечную голову бегущей птицы с расстояния в пятьдесят или семьдесят метров, и убить его — это действительно был подвиг. После месяцев практики Проросток и другие молодые охотники научились использовать копьеметалку, чтобы метать своё оружие на невиданное ранее расстояние и с потрясающей точностью. Изобретение Матери было действенным. Охотники начали всё увереннее проникать дальше в саванну, и скоро животные с равнин, на которых они охотились, должны будут научиться всерьёз опасаться их. Охотникам словно внезапно подарили ружья.

Сегодня Проросток, казалось, был готов лопнуть от воспоминаний о своей добыче. Перед женщиной, которая в первый раз показала ему, как использовать копьеметалку, он изображал, как метнул копьё, как оно выгнулось и взлетело, как оно точно попало в цель.

— Птица быстро, быстро, — говорил он, и его ноги топали по земле. — Бежать быстро.

Он указал на себя:

— Я, я. Скрыться. Скала. Птица быстро, быстро. Копьё… — он выскочил из-за своей невидимой скалы и изобразил бросок своего победоносного копья ещё раз.

В эти дни у Матери оставалось мало времени на людей. Её всё более и более поглощало её собственное новое восприятие. Но она терпела присутствие Проростка, самого близкого друга, который у неё был. Она рассеянно слушала его бормотание.

— Ветер нести запах. Запах дойти страус. Страус бежать. Теперь, здесь. Заросли, заросли, прятаться. Ветер нести запах. Страус здесь, ветер там, ветер нести запах прочь…

Его язык напоминал что-то вроде пиджина. Слова были просты: только существительные, глаголы и прилагательные без инфлективных окончаний. По-прежнему, чтобы подчеркнуть важный момент, использовались многократное повторение и мимика. И, обладая лишь зачаточной структурой, он был лингвистически открытым: то, что любые два человека, даже воспитанные как родные братья, никогда не говорили похожим образом, отнюдь не способствовало общению.

Но Проросток, однако, теперь иногда использовал предложения.