Но Проросток, однако, теперь иногда использовал предложения. Он перенял эту привычку от Матери. Каждое предложение было настоящим сочетанием подлежащего, глагола и дополнения. Протоязык народа быстро развивался вокруг этого зачатка структуры. Беседующим друг с другом людям уже требовалось изобрести местоимения — ты, я, он, она — и различные способы выражения действий и их результатов: я убил, я убиваю, я не убивал… Они могли выразить сравнительные степени и отрицание, рассматривать взаимоисключающие понятия. Они могли обсудить, пойти ли сегодня на озеро, или не ходить к озеру — всё во вселенной слов, там, где до этого они должны были выбрать тот или иной путь, или разбиваться на группы.

Это ещё не был совершенный язык. Он даже не насчитывал столько слов, сколько есть в креольском наречии. Но это было начало, и он быстро развивался.

И в некотором смысле Мать открыла, но не изобрела, эту базовую структуру предложения. Его основная логика отражала глубокое ощущение мира гоминидами — мира предметов, обладающих свойствами — что, в свою очередь, было отражением ещё более глубокой нервной архитектуры, общей для большинства млекопитающих. Если бы лев или слон сумел заговорить, он также говорил бы таким же образом. Эта базовая основа будет общей чертой почти всех бесчисленных человеческих языков, которые появятся в грядущие эпохи, универсальным шаблоном, отражающим важнейшую причинную связь между миром и человеческим восприятием его. Но потребовался тёмный гений Матери, чтобы выразить ту глубинную архитектуру, и вдохновить развитие лингвистической надструктуры, которое сразу же последовало за этим.

И сейчас было самое время сделать следующий шаг.

Проросток произнёс нечто, завладевшее её вниманием. «Копьё убивать птица, — сказал он взволнованно. — Копьё убивать птица, копьё убивать птица…»

Она хмурилась. «Нет, нет».

Он остановился на полуслове. Погружённый в свой рассказ, он, казалось, забыл, что она была там. «Копьё убивать птицу». Он изображал полёт копья. Он даже поднимал пробитую голову страуса и показал на ней своей вытянутой рукой, как прилетело его копьё, точно и прямо в цель.

— Нет! — рявкнула она. Встав, она схватила его за руку. — Ты поднять рука.

Она сунула копьеметалку ему в кулак:

— Рука толкать палка. Палка толкать копьё. Копьё убивать птица.

Сбитый с толку, он отступил. «Копьё убивать птица». Разве это не то, что я сказал?

Раздражённая, она снова проговорила это всё:

— Ты поднять рука. Копьё убивать птица. Ты убивать птица.

Причинно-следственная цепочка существовала, но намерение находилось только в одном месте — в голове Проростка. Ей это было ясно видно. Птицу убил он, а не копьё. Она хлопнула его по голове. Вот, где умерла птица, дурачок. Внутри твоего ума. Остальное — лишь детали. Некоторое время они спорили, но Проросток лишь ещё больше запутывался, и его простое ребяческое удовольствие от добычи затухало сейчас, когда его хвастовство выродилось в это необычное философское обсуждение.

Потом волна боли ударила в виски Матери так же резко и внезапно, как, должно быть, копьё Проростка из закалённой древесины пронзило голову того несчастного страуса. Она упёрлась головой в собственные колени, прижав кулаки к вискам.

Но теперь, внезапно, в этом приступе боли она смогла увидеть новую правду.

Она представила себе копьё, описавшее дугу в воздухе, словно яркая молния в её голове, пронзая череп птицы и обрывая её жизнь. Она знала, что Проросток метнул копьё. Он захотел, чтобы птица умерла, и всё остальное, что за этим последовало, не относилось к делу.

Но что, если она не видела, как Проросток метнул копьё? Что, если он был скрыт за скалой, за деревом? Подумала бы она, что копьё было окончательной причиной — что само копье намеревалось убить птицу? Нет, конечно же, нет.