Аталарих был враждебно настроен к Папаку на протяжении всего морского путешествия обратно в Италию.

— Ты доишь кошелёк старика. Я знаю вас, персов.

Папак был невозмутим.

— Но мы похожи друг на друга. Я беру его деньги, ты опустошаешь его ум. Какая разница? Так или иначе, молодые всегда кормились за счёт богатства стариков. Разве не так?

— Я поклялся, что привезу его домой в целости и сохранности. И я сделаю это вне зависимости от ваших амбиций.

Папак вежливо рассмеялся.

— У меня и в мыслях не было причинять какой-либо вред Гонорию, — и он указал на безразличного скифа. — Я дал ему то, что он хочет, верно?

Но поведение скифа, холодно наблюдавшего за этим разговором, ясно давало понять Аталариху, что его не стоило рассматривать как чью-то собственность, даже на время.

Однако когда этот кочевник из пустыни попал в самый большой город в мире, было задето любопытство даже у Аталариха.

В предместьях Рима они переночевали на вилле, арендованной Гонорием.

Это был типичный дом эпохи Империи, построенный на небольшой возвышенности на краю городских владений; его архитектура сложилась под влиянием культур этрусков и греков. Дом был распланирован в виде ряда спален, выстроившихся по трём сторонам открытого атриума. В задней части здания находились столовая, кабинеты и хозяйственные помещения. Две комнаты, выходящие на улицы, были переделаны в лавки. Гонорий заметил, что это было обычным делом во времена Империи; он напомнил Аталариху о лавках, которые когда-то держала его собственная семья.

Но, подобно тому, как город оказался безнадзорным, вилла тоже видала и лучшие дни. Небольшие лавки были заколочены. Имплювиум, бассейн в центре атриума, был варварски раскопан, очевидно, для того, чтобы добраться до свинцовой трубы, в которой когда-то собиралась дождевая вода.

Гонорий пожал плечами, глядя на этот упадок:

— Это место потеряло львиную долю своей цены, когда началось разграбление города — его слишком трудно защищать: видите, как оно далеко от города. Вот, почему мне удалось арендовать его так дёшево.

Той ночью они трапезничали все вместе среди всего этого разрушенного великолепия. Даже мозаика на полу столовой была ужасно повреждена; похоже, что воры похитили все куски, где увидели признаки наличия золотой фольги.

Сама еда была свидетельством великого всеевразийского смешения, которое последовало за расширением земледельческих общин. Её основой были пшеница и рис, происходящие из анатолийского очага земледелия, но их дополняли айва — выходец с Кавказа, просо из Средней Азии, огурцы, кунжут и плоды цитрусовых из Индии, и абрикосы и персики из Китая. Такой набор продуктов, соединивший в себе целый континент, был ежедневным чудом, которое не замечали те, кто им питался.

На следующий день они вместе со скифом отправились непосредственно в старый город.

Они прошли по Палатинскому холму, Капитолию и Форуму. Скиф оглядывал всё вокруг своими глазами, больше привыкшими наблюдать горизонт, что-то оценивал, каким-то образом измерял. Он носил свою чёрную одежду, предназначенную для пустыни, и оборачивал голову тканью алого цвета; наверняка он чувствовал себя не слишком уютно во влажном воздухе Рима, но не показывал никаких признаков дискомфорта.

Аталарих тихо сказал Папаку:

— Не похоже, что его это впечатлило.

Но вот скиф произнёс что-то на своём кратком, древнем языке, и Папак автоматически перевёл его слова:

— Он говорит, что теперь понимает, почему римлянам нужно было брать в его землях рабов, золото и пищу.

Гонорий показал едва выраженное удовольствие:

— Может быть, он и дикарь, но он вовсе не дурак — и его ничего не пугает, даже могущественный Рим.