– Сынок, что с тобой? Ты жив? – едва выговорил побелевшими губами ЕВР.

– У-у-у, – сменил тональность будущий реформатор. – Упал!

Прискакал на одной ноге перепуганный Жан, на ходу пытаясь всунуть в штанину вторую ногу. Высунулась заспанная Марфа.

– Врача! – приказала Ника ЕВРу. Присела рядом со страдающим пареньком, обняла, прижала к себе. – Ну, не плачь, ты же мужчина.

– Вывих, – констатировал доктор, осмотрев Петрушу. – Неделю с лангеткой походит, всех и делов-то.

Конечно, уже ни о каких поцелуях в эту ночь речи не шло. Ника долго сидела у кровати перебинтованного, всхлипывающего во сне мальчика, вспоминала руки ЕВРа, его нежные горячие губы, улыбалась и верила: все у них впереди.

* * *

Какое наступило восхитительное время! Петр, с упакованной в повязку рукой, находился дома, Марфи даже по подружкам не бегала, все время, как Ника понимала, надеясь застать Вовчика. Вовчик же не появлялся, правда, позванивал ежедневно, по-братски справляясь, не нужна ли сестренке какая помощь.

ЕВР зачем-то поснимал со стен и спрятал в мастерской все свои картины. Разговаривали Ника с хозяином мало, потому что почти не оставались одни, – да и что слова? Что стоят они, грубые, тяжелые, общеупотребимые, по сравнению с нечаянными взглядами, легкими полуулыбками, случайными касаниями рук…

В один из тихих вечеров, когда спелые июньские звезды голубым горохом валились с неба, ЕВР, смущаясь, спросил:

– Вероника Владиславовна, скажите, а как вас посетила мысль добавить в мое полотно желтого колера?

Конечно, Ника все время ждала этого неизбежного вопроса и очень его боялась, потому что не хотела открывать страшную правду, щадя нежную и ранимую натуру истинного художника.

– У меня ведь комната не очень светлая, темная, можно сказать, – раздумчиво начала она. – А я так люблю солнце! – Девушка улыбнулась и сама стала теплой и трогательной, как солнечный лучик. – Вот мне и показалось… Вы на меня не сердитесь? – невинно похлопала она белоснежными ресницами.

– Наоборот… – ЕВР сказал это так нежно, что у няни закружилась голова. – Вы даже не представляете, какие горизонты мне открылись! Вы заставили меня по-другому посмотреть на свое творчество. Да что там на творчество, – ЕВР разволновался, – на мир! Понимаете, мои работы, они – суть моего мировосприятия.

Мужчина сел совсем рядом, Нике даже показалось, что она чувствует странный жар, исходящей из его тела.

– Мой мир, – продолжил ЕВР, – весьма далек от совершенства. Это жесткий и безжалостный мир чистогана, мир мрачных грез и утраченных иллюзий. И я подсознательно выплескивал все его несовершенство на свои холсты. Но теперь, – ЕВР встал, выпрямился во весь рост, в его зазвеневшем вдруг голосе Нике послышались совершенно незнакомые победные нотки, – теперь, после вашего вмешательства, я понял, что настоящий художник должен изображать жизнь не такой, какая она есть, а такой, какой ее хотелось бы видеть! Радостной, праздничной, яркой. В этом и есть истинное предназначение таланта! У меня открылись глаза, появилось второе дыхание!

Нике очень хотелось зааплодировать. Но она постеснялась.

– Вероника Владиславовна… – ЕВР снова сел, взял ее руки в свои ладони.

«Вот сейчас он сделает мне предложение, – подумала Ника, – или поцелует». Она томно прикрыла глаза, затрепетала ресницами.

– Ника… – Его прекрасный голос понизился до нежного, с сексуальной хрипотцой шепота. – Если я попрошу вас… – Он замолчал, едва справляясь с нахлынувшим волнением, совладал с собой, глубоко вздохнул, видимо набираясь храбрости для того, главного, к чему шел все это немыслимо долгое время.