– В жизни? – ахнула, распахивая синие окна глаз, Ника.

– Да! – ЕВР снова загорелся. – И в живописи. Вы такая светлая, солнечная, не зря вас так любят дети. Научите меня радоваться!

Ника растерялась. Радоваться – значит, любить. Это общеизвестно. Может, он иносказательно просит подарить ему радость любви?

Девушка вспыхнула, пораженная этим чудесным открытием, потупила взор и смущенно проронила:

– Я согласна…

– Отлично! – обрадовался ЕВР. Благодарно и горячо покрыл поцелуями Никины руки. – Начнем прямо сейчас?

К такому стремительному повороту событий Ника не была готова. К тому же как раз сегодня на ней был надет совершенно простенький, хэбэшный комплект белья…

Не обращая внимания на Никино смущение, хозяин легко поднял ее с дивана и потащил за руку в мастерскую.

«Куда? Почему? – запаниковала девушка. – Там нет ни дивана, ни кресла! Ну не на мольберте же!»

– Смотрите! – торжественно провозгласил ЕВР, включая свет.

Прямо перед ними на выстроенных в строгую линейку подрамниках стояли картины. Те, что он поснимал со стен.

– Ника… – ЕВР очень волновался. – Я вам всецело доверяю. Вот кисти. Вот краски. Пожалуйста, добавьте в них цвета! Так, как считаете нужным… – И он, смахнув со лба пот, стремительно вышел.

Ника осталась одна. Потрясенная, растерянная, раздосадованная.

Она-то думала…

А он…

Вдруг ее захлестнула такая ненависть, что в глазах зарябило! Плохо соображая, что делает, девушка подскочила к палитре, схватила изящную кисть, грозно макнула ее в первую попавшуюся ярко-голубую краску. Хищно оглядела ужасающие холсты. Сознание вычленило один, центральный. Громоздкий, квадратный, в унылых серо-болотных тонах. Держа кисть наперевес, как праведное оружие возмездия, Ника подскочила к холсту и не глядя принялась яростно елозить по нему мягкой податливой щетиной. Почувствовав, что нежные волоски стерлись, отбросила никчемную деревяшку, тут же ухватила другую, толще, значительнее. Окунула ее в ядовито-малиновую яркость и, уже не елозя, а брезгливо стряхивая вязкую жидкость с кисти на холст, принялась за следующий шедевр. Сине-серый, угрюмый, как осенние сумерки заблудшей московской души.

Холст слева, грязно коричневый, как шоколадный чертеж, который она рисовала для Вовчика, был мгновенно исчеркан ярко-белой строгой квадратурой тюремной решетки.

К неведомым подобиям птиц, которые на следующем полотне больше напоминали доисторических хищных птеродактилей, художница щедро пристроила улыбающиеся детские рожицы, типа точка-точка-запятая.

Сдула со вспотевшего лба прилипшую челку, огляделась. «Ага!» – сказала себе. И злорадно устремилась к правому крайнему подрамнику, зиявшему черными космическими дырами в удушливом безвоздушном пространстве. Через минуту безмолвную бесконечность Вселенной перекрыл нежно-зеленый трепетный листочек. Не то березовый, не то лопуха.

«Все! – сказала себе няня. – Пусть он меня уволит. Пусть – убьет. Но этот живописный кошмар уже никогда больше не испугает ни детей, ни собак».

Она собралась уже было покинуть поле неравного боя, да отчего-то притормозила, уставившись на центральный, в синих разводах, кошмар. В голове нежданно всплыла Гена с ее солнцем через снегопад. Совершенно точно зная, что делает, Ника отыскала ярко-оранжевую краску и щедро, не жалея, сдобрила ею синий метельный разгул.