Именно в один из таких моментов, когда он мучительно изводил себя, с Эрикой и случился этот тяжелый удар, когда они проводили вместе уик-энд под Веной, на озере Флосхайм, и, несмотря на омерзительное чувство ужаса, владевшее им на протяжении всех этих часов, которое, казалось, никогда уже не кончится, драма эта каким-то образом, который он никак не мог себе объяснить, успокоила его. Может, это оттого, что он не побоялся прямо посмотреть на сложившуюся ситуацию, не испугавшись ни полиции, ни журналистов, ни грозящего скандала? А может быть, потому что в тот момент она, как никогда, нуждалась в нем?

Единственным лицом, которому он осмелился довериться, был человек, к которому он проникся уважением и симпатией с самого начала своей дипломатической деятельности, посол Отен. Сейчас это был уже глубокий старик восьмидесяти семи лет, который, выйдя в отставку, доживал свои дни в итальянском городке Ферраре. Как-то субботним днем Дантес явился к нему с визитом в маленький домик, затерявшийся среди виноградников.

— Во всем этом есть одна вещь, которая все время ускользает от меня. Так, я понимаю, что Мальвина захотела заново прожить свою жизнь через посредство своей дочери. Такие случаи известны в психологии и очень распространены среди матерей. Допустим, пожалуй, я разведусь и женюсь на Эрике. Где же здесь месть? Где страшная кара, которую она мне пророчила? Эрика восхитительная молодая женщина. Я люблю ее. Все, что мне грозит, это стать счастливым. Странная получается месть: составить счастье человека, которого хочешь уничтожить…

Посол Отен был весь белый: стариковская седина и чистота юных послушников. Он ничего не ответил, то ли из присущей ему скромности, то ли оттого, что нечего было отвечать.

— Конечно, — продолжал Дантес, перебирая пальцами по гладкому стеклу бокала со «Сполено», — конечно, весьма возможно, что речь здесь идет о чем-то более тонком… — Он рассмеялся и пригубил вина. — Ей приписывают — то есть она сама приписывает себе — сверхъестественные способности. Все эти розенкрейцеровские легенды, вы знаете… Сен-Жермен и tutti quanti… Может быть, они внедрили в меня адскую машину, о которой я ничего не знаю, и этот механизм скоро разнесет меня на куски, а я даже и не подозреваю об этом… Угрызения, вы знаете, что это такое… Медленное, едва заметное продвижение пламени вдоль по фитилю…

В Риме Дантес проснулся посреди ночи в холодном поту. Некоторое время он пребывал в этом состоянии полной дезориентации, сердце его бешено колотилось, а ум тщетно пытался отыскать причину этой паники.

Тут он вспомнил, что посол Отен, у которого за несколько часов до этого он был с визитом, умер два года назад.

Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы совладать с собственным страхом и понять, что же все-таки произошло. Ни Барон, ни несчастная Мальвина не обладали той ужасающе безграничной властью, чтобы по собственной прихоти заставить его болтаться между прошлым и будущим, в некой невесомости Времени: он просто спал и только что проснулся у себя в спальне, во дворце Фарнезе. Он вовсе и не покидал Рима.

Тем не менее следовало извлечь урок из этого небольшого недоразумения: слишком большая легкость в чрезмерном пользовании воображения в конце концов придавала этой восхитительной, но иногда опасной способности силу, которая стремилась сделать ее доминирующей и в некотором смысле независимой, так что инструмент начинал в свою очередь манипулировать тем, кто его создал. Это не было так уж важно, при условии, что вы отдаете себе в том отчет, действуете с оглядкой, словом, не позволяете себя выдумывать. Он улыбнулся: когда ждать ваше скромное эссе «О правильном использовании воображения», Жан Дантес? Он попытался снова заснуть, но не следовало требовать слишком многого от темноты ночи.