Вероятно, когда он оказался лицом к лицу с этой мыслью, возникшей в голове Барона, Дантес почувствовал, под действием шока, вызванного открытием такого цинизма в себе самом, как его всего передернуло, что позволило ему сперва устоять, потом продержаться и, наконец, перекинуть мостик к настоящему пробуждению и ясности ума. Он даже почувствовал в себе силы, чтобы выйти на террасу и доказать этим свою независимость от чужой воли. Он не был ни Капабланкой, ни Алехиным, но он знал, что первое правило игры заключается в том, чтобы хотеть выиграть. В ту же минуту противник предстал перед ним не в таком уж дьявольском обличье. В Германии такого рода людей называли Ein Hochstapler и, приглашая все же их на ужин — они ведь были такими забавными, — предусмотрительно меняли шифр замка сейфа.

Но теперь посла беспокоил уже не Барон, а то, что было там, за ним, внутри, в дрожащем свете свечи: неясный силуэт в ночном колпаке с кружевами и одеялом на коленях, воздевший руку… Зажав в пальцах карту, Мальвина фон Лейден предрекала выигрыш…

Барон беспрестанно водил в темноте своей сигарой, чтобы эта горящая точка, двигавшаяся в ночи, подтвердила противнику: было бы крайне досадно, если бы еще на этом, предварительном, этапе Дантесом овладело сомнение и он преждевременно открыл бы что-либо… совершенно ненужное. Например, что Барон не существует. В этом случае он мог бы взять себя в руки и уйти от наказания, которое назначила ему Мальвина фон Лейден: она продумала весь механизм возмездия с такой тщательностью, которая, казалось, не оставляет ничего на долю случая, что, конечно, должно было весьма забавлять Его Величество Случай.

Удар грома разбудил посла. Он заснул в кресле, оставив валяться в ногах наполовину собранный чемодан. Ветер надувал парусом занавеску, скоро должен был начаться дождь; посол встал, чтобы закрыть окно. Вся площадь перед дворцом Фарнезе, как и тротуары, и фасады, и крыши домов, казалось, была зашпаклевана каким-то гладким покрытием с синими прожилками. Дантес поднял глаза и увидел то, что он принял сперва за вспышку. Но он тут же заметил абсолютную неподвижность этой изломанной линии: то была щель, трещина. Она прорезала небо, рассекала пополам линию фасадов напротив и всю piazza, затем пересекала улицу и… Посол пристально смотрел на эту линию разлома, которая проходила по его телу, разделяя его надвое своим светящимся грифелем и отрывая его от него самого.

В лицо ему ударил лунный свет. Дантес, который, конечно, забылся, прильнув к стене, сделал усилие, чтобы проснуться и понять, что то был сон — или все-таки реальность… В течение нескольких секунд он, чувствуя, как бешено колотится его сердце, был склонен думать, что он не находится сейчас ни в своей спальне на вилле «Флавия», ни во дворце Фарнезе, который он должен был покинуть на следующий день, чтобы отправиться во Флоренцию, но что он участвует в какой-то совсем другой игре, на каком-то другом варварском суде Судьбы, где чья-то рука, завладевшая им, передвигала его с одной клетки шахматной доски на другую, но потом спешно возвращала на исходную позицию… Гризайли на потолке застыли в неподвижном хороводе; паркет по крохам собирал осколки луны. Дантес, который, должно быть, забылся, прислонившись к стене, тихонько отодвинул бархатную портьеру и увидел, что Барон все так же спокойно докуривает свою сигару, стоя на балконе. За ним, в дрожащем свете свечи, чей-то неясный силуэт в ночном колпаке из белых кружев медленно опускал карту в центр поля на одеяле, где был раскинут пасьянс.